Журнал № 1 - 2010(1), рубрика: "Творческая мастерская"

Рассказ "Железный орел"

…Патроны кончились к середине дня. Густав выщелкнул из магазина последний бронебойный и теперь задумчиво крутил между пальцев маслянистую «бутылочку» с зеленой каймой вокруг заостренного конца. Один выстрел. Один шанс. На миллион? Миллиард?

Думать о смерти не хотелось. О ней и не думалось – пока геликоптер с пробитым левым двигателем делал «воронку» вокруг почерневшего остова нефтяной вышки, пока в наушниках орал благим матом Харальд, командир звена... Бывшего звена.

Геликоптер Харальда он нашел по столбу жирного дыма, поднимающегося над лесом, словно перст указующий: «Вот он я, здесь!» Тело командира, запутавшееся в стропах парашюта, свисало с пропеллера в полутора метрах о земли – машина застряла в кроне лиственницы. Густав достал из подсумка пиропатрон и, отойдя на безопасное расстояние, выстрелил в мертвеца. Нехорошо так... Но – надо. Искаженцы чуют мертвечину за несколько лиг, они все равно придут, но запах горелого мяса не так аппетитен. Может, у него еще есть два-три часа.

Пиропатроны – это жизнь. У Густава семь жизней – если считать добытое в рюкзаке Харальда. Еще там был боекомплект для «Сёркера» – четыре обоймы, забитые бронебойными патронами (третий с конца – трассер, как положено). Аптечка. Компас. Фляга с водой, сухой паек на два дня... Итого у Густава, считая его боевую выкладку, есть четверо суток, чтобы выбраться к передовым постам. Он сможет. По-другому нельзя. Главное – не думать...

Густав крутил в руках последний патрон и думал о смерти.

***

– Ну, что – по пиву, и оформим сделку? – Олег, русоволосый прим-капитан из шестого патрульного звена, был весел и радушен. Сегодня давали аванс, и в «Сломанном пропеллере» намечался нешуточный кутеж. – Какое, Густав, ты предпочитаешь?

Густав повел головой.

– Мне… заниматься надо. Ты же знаешь, аттестация скоро, – Густаву было неудобно отказываться, но это ведь ясно – после пары пинт придется заказывать еще… и еще… потом у Олега кончатся деньги, а Густав не может позволить себе пить за чужой счет… он и за свой-то не может…

Олег смотрит, пожимает плечами… Это ведь он пригласил Густава вторым пилотом.

– Так я ж угощаю! – Олег никак не может понять, у них, русских совсем по-другому.

– Извини, не сегодня… Я… в тренажерку пойду, – Густав понимает, что сейчас его щеки с плохо сбритой, рыжей щетиной, станут пунцовыми. – Хочу попробовать пару новых маневров, мне Ежи показывал…

И Густав, быстро пожав, почти цапнув руку прим-капитана, спешит уйти, убежать, чтобы не видеть разочарованного лица будущего командира.

В тренажерный зал Густав, конечно не пошел – настроение не то, а геликоптер – машина тонкая, все чувствует. Пусть даже и модель. Ребята говорили, что подбитые вертушки потом долго стонут гулким металлическим голосом – совсем как раненые звери. Вот только зверей – раненых ли, живых – на Границе никто не видел лет пятнадцать.

В келье было тесно – маленькая откидная кровать, шкафчик, умывальник с зеркалом. Рядом с зеркалом фотография – отец, сестренка… После особо тяжелых вылетов Густав откидывал лежанку и, сидя на краю, долго смотрел на них. Улыбался чему-то… Потом поворачивался лицом к стене и засыпал. Спалось легко…

***

– …Это атака! Шестому патрульному звену занять места! Вылет через пятнадцать минут!

Густав, с трудом продрав глаза, ошалело пялился на мигающую красную лампу под потолком. Потом до него дошло.

Так… хитин... Он открыл дверцу шкафа, подхватил выпавший из раздатчика объемистый сверток. Жетон… Надел на шею овальную титановую плашку на шнуре. Быстро сделал инъекцию «мотиватора» – в пистолете осталось три ампулы, надо будет потом сходить в медчасть… Бросил в рот пару капсул энергетика…

Захлопывая дверь, вспомнил, что опять не попрощался.

Олег после вчерашнего выглядел как… овощ был такой, огурец – отец рассказывал. Почему этот сморщенный, зеленый, пупырчатый и безвкусный продукт ассоциировался у русских с отсутствием похмелья – Густав так и не понял. Но Олег выглядел отлично.

Сунул Густаву второй ключ с маршрутом, проверил хитин, скривился – ребята уже после шестидесяти вылетов покупали себе армированные комби из нейродина. Густав, налетавший почти восемьдесят, все еще ходил в старом «Пайлоте».

– Вчера тренировался? Как, нормально? – Густава раздражало это слово, у Олега оно могло означать все что угодно.

– Нормально, – Густав, правда, уже понял, что если так ответишь русскому, от тебя отстанут.

– Ну, тогда – поехали! – Олег провел первым ключом над стойкой контроллера, двери открылись, и двое пилотов выбежали на летное поле. Здесь уже молотили лопастями родные вертушки – боевое задание загружалось еще до посадки пилотов, для экономии времени.

Активация ключей… Идентификация номера… В кабине пахло теплым металлом… каучуком… Дома.

Машина тихо качнулась, а потом Густава придавило к креслу, и он сладостно зажмурился. Дома…

Вышка, точнее все, что от нее осталось – черный остов, покосившиеся опоры – торчала из леса, как реквием по цивилизации. Густав сжал зубы – опять поражение. Мутантыискаженцы жгли нефтяные вышки, а нефтяников… Об этом на заставах ходили душераздирающие истории. Хотя нефтяники, они же – «долгоносики» – и без того чуть ли не искаженцы. Работать в Лесу, пусть даже вахтами, может только ненормальный. А уж если карантинная комиссия решит, что ты совсем с катушек съехал… Густав знал точно – такие в Очаг не возвращались. Куда они попадали – из пилотов не знал никто.

– Спора-3, я – Шестой. Вышка разрушена. Начинаю облет местности, – голос Харальда, командира звена, сипел от злости. «Долгоносики» -– пес с ними, но вот потеря вышки… Топлива все меньше и меньше, а это значит – все меньше возможности оборонять Очаг… поддерживать Споры и нефтяные провинции… Говорят, сейчас продукты, лекарства – и те на основе нефтесинтеза…

– Шестой, я – Спора-3. Проведите санацию и удерживайте позицию до прибытия транспортного звена. Будьте осторожны!

– Ну что ребята, вмажем! – сказал Харальд, переключившись на внутренний канал. И пять машин, гудя турбинами, перестроились для атаки. Санации…

Поливая окрестности парабиотиком, Густав вдруг заметил близ вышки движение. Сердце сжалось в предчувствии мести… Ну, сейчас мы вам, муташки!

– Олег, смотри, у жилблоков…

Командир кивнул, закладывая вираж. Вдруг Густав увидел – среди развалин, бывших когда-то жилыми помещениями, суетится несколько долгоносиков в своих рабочих хитинах – их-то и «долгоносиками» прозвали из-за щупов химанализа. К шлему подключаются…

И тут по ним шарахнуло. Густав успел сообразить, что дымный след потянулся как раз от жилых корпусов, рядом расцвел огненный цветок, в стекло бронекапсулы ударили осколки … Геликоптер вздрогнул всем телом, завалился на бок; двигатель зашелся кашлем и черным дымом...

Наушники разрывали вопли экипажей, а потом хлопнула пневматика, Густава вышвырнуло из кабины… падение… динамический удар… раскрытый купол…

Папа, прости… прости, сестренка… попрощаться забыл…

***

Искаженец вышел из Леса, едва Густав освободился от строп. Это только на тренировочных прыжках все так просто… Густав рванул из-за спины автомат, трясущимися пальцами нащупал предохранитель, сжимаясь от ледяного ужаса, а мутант – черный, словно кусок смолы, лоснящийся, перетекающий – двигался к летчику. У него даже ног, кажется…

Очередь разорвала тишину Леса, и Густав едва не закричал от страха… неожиданности… оказывается, стрелять – это тоже страшно. А видеть, как пули рвут тело, да какое к черту тело! – и этот звук… то ли стон, то ли вой…

Густава рвало… Хорошо, шлем снял, успел…

А каково здесь долгоносикам… Точно свихнешься! Это ведь они – по геликоптерам! Откуда у них ракеты? Сами сделали? И это ведь люди, живые люди – по своим же! Густав сплевывал горькую слюну и скрипел зубами от ненависти. Правильно, что их комиссия каждую неделю проверяет. Да их вообще расчленять надо, ур-родов! Или опыты ставить. Проклятый Лес выдавливает людей, по капле, понемногу – медленно, но верно. Прав Конунг – нужна жесткая, военная дисциплина. Можешь работать – работай. На оружейном заводе, на фабрике концентратов, сортиры чисти, наконец! Можешь воевать – воюй. Не можешь – тогда… Единая цель, единый народ, единый Очаг! Густав сжал кулаки, в горле клокотало…

…А ведь папу тогда на заводе покалечило. Начцех все «Орден Труда» хотел заполучить. Допуски уменьшил, а оборудование старое… Вот тогда фрезу-то и рвануло. Отца на пенсию отправили – по нетрудоспособности. А пенсии этой… Папа сначала хорохорился, говорил – на полставки пойду, к пищевикам… Отказали. Тут еще Гертруда подрастает. В школу одежку – надо, портфель – надо. Куклы, тряпки всякие – тоже надо, девчонка ведь. Гердочка…

Густав вытер глаза, проморгался и поправил автомат.

«Выберусь! Глядишь – еще «Железного Орла» дадут. Премию… На море съездим…»

К полудню Густав крутил в руках последний патрон… И тут ожила рация.

Если рация работает – значит, кто-то жив. Этому простому правилу учили летчиков на вводных занятиях. А еще учили – если твой товарищ безнадежно ранен – убей. И сожги тело. Потому что искаженцы… любят они раненых. Как мухи к ним липнут. И мертвых любят. Гораздо больше, чем живых – вот что странно. Потому и долгоносикам не так опасно работать в Лесу. Болеть, умирать – нельзя. Ни в коем разе.

Рация работала, но Густав не мог добиться от нее внятного ответа. Стон, шепот… Густав вздохнул, включил пеленгатор и дослал последний бронебойный. Нащупал оставшийся пиропатрон в подсумке. Вдали маячил призрак «Железного Орла».

– Олег! Олег… – секунд-капитан Густав чуть не плакал. Автомат болтался на груди.

– Я… нормально… – Олег криво улыбается, и Густав готов расцеловать русского за это слово. – Вот только костюм, кажись, порван… сзади…

– Да ничего, ничего, мы выберемся. Вместе – выберемся! – Густав был уверен.

Два часа через болота, мутные трясины с хлюпающей масляной жижей – нефть, нефть, – два часа лютого, рвущего грудь страха – если попадется хоть один искаженец… даже пустить себе пулю в лоб – не выход. Говорят, они и мертвых оживляют. И такая жизнь, она…

У Олега обязательно есть патроны. У Олега полтысячи вылетов. У Олега хитин из нейродинамической ткани, которая сама зажимает разрывы, спасает от ушибов, перетягивает раны, если надо. Олег…

– Олег.

Голос был пустым, бесцветным. С широкого, улыбчивого лица прим-капитана быстро сошел боевой задор.

– Олег, у тебя вся спина в крови. Тебе разорвало диафрагму.

– Ты что, я же нормально… – Олег приподнимается – на земле кровавое пятно, пошатываясь, идет к Густаву, и Густав пятится, потому что, несмотря на разрыв внутренних полостей, прим-капитан выглядит вполне здоровым. Лицо чуть бледное… 

Густав остановился, пытаясь выровнять дыхание. В висках стучала кровь, сердце билось о ребра, а горло саднило… 

Трус! Трус! – кричала совесть. 

У тебя всего один патрон! Последний! – говорил здравый смысл. 

Всего один патрон! И у Олега в подсумке несколько обойм! Тебе нужно было просто… – шептал внутренний голос.

Густав постоял, подумал, и согласился.

Олег ждал его на той же поляне. Порванный купол грязнобелой поганкой распластался рядом. Олег курил.

Густав постоял, спрятавшись за стволом большого кедра, а потом вышел из-за дерева. Неуверенно поднял автомат. 

Ну чего? Хочешь стрелять – стреляй. Автомат командира валялся рядом. Олег даже не посмотрел на него.

Густав подумал, и опустил оружие. Ноги были ватными.

Олег встал, сунул руку в подсумок и достал пачку. Сигареты, как и алкоголь, были прерогативой пограничников. Наверное, командование понимало, что если эти одинокие, злые и веселые мужчины, проводящие по шесть месяцев в Спорах – укрепленных базах на Границе – не смогут пить и курить, они просто свихнутся. Как долгоносики. Вот только пилота обучить гораздо сложнее, чем нефтяника. 

- Будешь? – Олег кивнул Густаву на пачку. Густав покачал головой.

- Я вот тоже бросаю. Выберусь – и брошу! Ты со мной?

Густав стоял и молчал.

- Да все в порядке. Какая диафрагма? Наверное, просто кожу порвало. Ну, смотри, если не веришь!

Олег повернулся, расстегнул молнию и обнажил спину. Нейродин – ткань особая, она подчиняется микропроцессору, вшитому в костюм. Чтобы снять комбинезон, нужно отключить процессор. А значит, все шины и блоки, наложенные на раны, тоже перестают работать.

Густав смотрел на голую спину Олега – лохмотья кожи, кровь… Запекшаяся. И рана – страшная, но не смертельная. Если не отключать нейродин…

Олег стоял и сипел от боли. Пошатнулся…

*** 

Одна тебе – три мне! – Олег вытащил из подсумка обойму, отдал Густаву. – Ты и так в одиночку весь боезапас расстрелял. Орел!

Густав уныло молчал. Натянуть на Олега костюм, включить процессор. Ждать, пока командир вновь придет в сознание. Откроет глаза, моргнет, сосредоточит взгляд. Криво усмехнется. «Нормально…»

Наступала обычная в этих краях «белая» ночь. Олег сказал – надо идти к остаткам вышки. Если у долгоносиков были ракеты – может, еще найдется оружие. Потому что с четырьмя обоймами пробраться к Границе – не просто нереально, невозможно!

Олег шел медленно, но сносно. Густав придерживал его под руку, и не заметил, как нога угодила между коряг. Боль ударила, как по натянутой струне – от лодыжки, в колено, затем в таз, позвоночник, голову…

Густав катался по земле и выл, а Олег пытался зажать ему рот. Получилось. Потом командир рассматривал искусанные пальцы, а Густав отводил взгляд. Ему было больно и стыдно.

Был бы у Густава «Кобольд», как у командира, или хотя бы «Пайлот» последней модификации – связки остались бы целы. После инъекции, после лошадиной дозы энергетика – болевой шок сожрал немало нервных клеток, секунд-капитан плохо соображал. Одно он понимал точно – не ходить ему больше по родному Берлину – маленькому, но уютному городку на берегу Шпрее, не играть с отцом в дартс в ветеранском клубе, не лазить с Гердой по старым развалинам в городской округе…

Папа… Герда… 

Тише, чего расшумелся! – Олег похлопал его по щекам.

– Я шину наложил, теперь ступня зафиксирована. Ходить сможешь, а больно – больно уже не будет.

Он сказал это таким тоном, что Густав сразу поверил. Помотал головой, прогоняя дурман. Попытался встать, опершись на локоть. Олег подхватил, поставил на ноги, и Густав с удивлением обнаружил – он может стоять, и даже немного…

Олег шел ходко, от былой слабости не осталось и следа. Он и Густава поддерживал, помогал перебираться через корни, переносил через хляби и бочаги. Автомат был наготове, но ни одного искаженца они не встретили. Рассвет, тонкой паутинкой пронизавший кроны деревьев, застал их у сожженной нефтяной вышки.

Вскоре им стало ясно, что вышку никто не жег.

- Не трогай! – Густав чуть ли не взвизгнул, когда Олег коснулся дулом автомата черных наростов на опорах вышки. Вся она была покрыта ими – то ли грибы, то ли сгустки смолы… Где-то жирные и лоснящиеся, где-то сухие. Нарост, которого коснулся Олег, рассыпался в пыль.

- Вот значит, как… Мутанты, мол, жгут вышки… – Олег задумчиво осматривал когда-то стальные, а теперь черносмолистые конструкции, потом пошел к жилым блокам.

Здесь тоже не было следа огня – белые боксы как будто просели, стены напоминали сыр с черной плесенью. Издалека их действительно можно было принять за развалины.

На треногах рядом с боксами стояли ракетометы – обычные «Мьёльниры», только переделанные для наземного пуска. 

- Та-а-ак… – еще одно слово, которое часто употребляли русские. 

- А вот скажи мне, Густав… – Олег криво улыбался, у него была такая манера… – Скажи мне, откуда у долгоносиков «Мьёльнир»? 

- Ну… – Густав задумался. – С вертушек подбитых снять можно. Но только перепрограммировать – под наземный пуск, по своим… Ты что же, считаешь, у них план есть? Система? У этих долбанутых долбоносиков? Да они же умом тронулись, уроды!

Олег молча показал на ближайший ракетомет, и Густав заткнулся. 

- Ладно. Это – когда вернемся. Пусть карантинная комиссия разбирается… Или Сегуридад… Нам сейчас до Границы добраться надо. 

- Да, вот еще… – Олег посмотрел на Густава, серьезно, строго. – Без нужды по мутантам не стрелять. Это я тебе как командир приказываю.

Они провели у остатков вышки еще около часа. Олег все ходил, высматривал… Густаву очень хотелось спать – всю ночь ведь шли, а перед этим – день, искаженцы, Олег… лучше не вспоминать. Но спать здесь, около всего этого…

Густав не рискнул, хотя Олег сказал «можно». Олег вообще чувствовал себя очень уверенно. Прямо, как в родном лесу. В родном Лесу… Густав похолодел от ужаса. А что? Его ведь серьезно ранило. Он что, целый день на этой поляне и пролежал? Пока Густав его искал? И мутанты, которые к раненым, как на сладкое… А где теперь эти мутанты?

Густав проверил подсумок. Обойма была на месте. Почему Олег доверил? И ногу, ногу Густаву перетянул! И на себе нес… К вышке!

Густав посмотрел вокруг – Олег, кажется, лазил внутри жилых корпусов. Поднялся – ступня почти не болела, и, кажется, начинала двигаться. Поправил автомат и побрел прочь – от вышки, от Олега, от долгоносиков и искаженцев. Прочь.

***

Они появились неожиданно – кажется, Густав все-таки задремал. Усталость…

Две фигуры шли, шатаясь, поддерживая друг друга. Густаву даже показалось, что он видит сон, и это они с Олегом идут через лес, помогая перелазить через коряги и пни… Олег.

Густав поднял автомат, прицелился. Они приближались, подволакивая ноги, молча. Остановились. Один из них опустился на колени, показался хобот. Воткнулся в землю… Другой в это время поддерживал… Долгоносики.

Густаву стало так страшно и противно, что к горлу подкатил тошный ком. Его трясло, да не просто трясло – било, колотило…

Он и сам не понял, как нажал на курок. Фигуры дернулись – не по человечески как-то, кособоко… Потом застыли. Постояли. Один из долгоносиков помог второму подняться. Тот выдернул хобот-щуп из земли, и они поковыляли прочь. А Густав лежал на земле и его тело сотрясали рыдания. 

- Ну что? Доволен? – Олег нашел его, когда Густав вязал вокруг ветки спасательный шнур и делал петлю. Патроны кончились.

Олег подошел, взял за плечи, тряхнул хорошенько. Потом долго стоял, пока Густав, навалившись рыдал уткнувшись в плечо. 

- Орел… железный… – Олег оторвал Густава от себя, криво усмехнулся. – Думал – все просто? Есть искаженцы – в Лесу. Они ненавидят людей. Есть люди – последние осколки цивилизации. Спасти себя пытаются… Нефть качают – это ж топливо, для вертолетов, чтобы мутантов сверху всяким дерьмом поливать. Чтоб лекарства делать – от эпидемий, от вирусов непонятных – сколько их появилось… Еда – думаешь, там, в Очаге плантации овощные остались? Огурчики, помидорчики? Кроличьи фермы? Хрен тебе! Все, все либо из нефти делают, либо с ее помощью. Да и не нефть это вовсе…

Олег сел, достал пачку сигарет. Потряс – пустая, выбросил. 

- Я тебе вот что скажу, у меня в Ленинграде знакомый живет. Так он книгу одну от ревизии спас. А книга – старая, еще с тех времен. Про нефтесинтез… 

- Ни хрена все это не нефть!!! – заорал Олег, страшно, горько, жестоко. Потом сел и обхватил лицо руками. Густав сел рядом. 

- Ну и? Что делать будем? 

- Не знаю. – Олег осунулся, сник. – Теперь – не знаю…

***

Густав шел – упрямо, зло, сбивая ноги, сплевывая кровавую пену. Ничего… Олег – он умный. Он сможет всем рассказать, так, чтоб поверили… У него голова – ого, не то, что моя. Только бы донести. Пока в сознании был – все хорошо, и раны залечивал, и усталость снимал… И даже есть не хотелось. А потом забываться стал, бормотать что-то… То ли сон, то ли бред… Донести бы – наврать пограничникам, что от голода в обмороке… Что вертушка недалеко упала… что от искаженцев отстреливались…

Автомат где? Ребята, какой автомат, патроны кончились! Зачем с собой автомат без патронов таскать? Мы и без автомата, мы и без патронов! Мы их голыми руками, уродов!

Очередь прошла по ногам, так что Густав и не испугался даже. И боли не почувствовал. Просто упал. 

- Не приближаться! На прицеле, на прицеле держи! Уууу, муташки!

Сквозь кровавый дурман Густав увидел нескольких солдат в хитинах типа «Кирасир», которые осторожно подбирались к двум друзьям. 

- Все… хорошо… – рядом, у самого уха шепот. Еле слышный, спокойный. Олег. 

Я сейчас… ну, умру, ты не беспокойся, это не страшно… Ты, главное, живи, Густав. Ты… всем расскажи. Постарайся… 

- Понимаешь, Лес – это как большая колыбель, – теперь Густав не слышал шепота, но слова – удаляющиеся, тихие, все еще звучали в его голове. – Колыбель иного чего-то… пока не знаю… И нефть эта… не нефть, конечно… и искаженцы… Оно лечит. Живое, мертвое – все лечит. Меня вот… тоже… Но – по-иному. Она пока не знает, что, как лечить… Разума нет у этого… Иного. Просто – бытие без сознания. Но я разберусь… разберусь… разбе…

Густав сжал зубы, чтобы не заплакать. Нельзя – плакать.

*** 

Вот теперь, пожалуй, и все… – седеющий корветтен-майор быстро выхватил лист бумаги, заверил печатью и улыбнулся. – Вы уж зла на пограничников не держите – что сказать, пехота… 

- Ну-с, – продолжил он, – с награждением! Церемония состоится во Дворце Отечества. Говорят, сам Конунг смотрит видеопередачи с вручения. А потом – пара неделек в Юрмале – неплохой городок, рекомендую. И сестренке вашей на море полезно съездить… А подписочка – это так, формальность… Вы ведь боевой офицер, друга потеряли…

Корветтен-майор помолчал, сложил руки в заупокойной молитве. 

- Прим-капитан Густав Фёльке! – и ты поднимаешься из- за стола – не так быстро, как хотелось бы, все-таки боевое ранение… 

- Хайц, Кёниг! – ты вскидываешь руку навстречу портрету, висящему на стене.

Потом порывисто киваешь головой, прикладываешь ладонь к груди и, прихрамывая, выходишь из кабинета.

На набережной Христиании ты долго смотришь на седеющее море, на мерные, шумные валы, потом достаешь из правого кармана новенького, иссиня-черного кителя орденское свидетельство, мнешь его холодными пальцами, и бросаешь – в свинцовые, шелестящие волны. В левом кармане – деньги, толстая пачка, которой едва хватит, чтобы без лишних вопросов попасть на транспортный «борт». А может – не хватит, и тогда придется захватывать самолет, стрелять в полицейских и безопасников… 

- Орел… железный… – вспоминаешь ты слова мертвого друга. Потом дергаешь щекой, моргаешь… 

Папа, прости… – говоришь ты тихо этому осеннему морю, небу, спокойной, безлюдной набережной. – Прости, Герда… Я опять не попрощаюсь...

Вадим Пасмурцев.
Рисунки Анастасии Виноградовой