Журнал № 4 - 2013(16), рубрика: "Книжный мир"

Поющее сердце

10 апреля 2013 года исполнилось 130 лет со дня рождения русского философа Ивана Ильина (1883–1954)

Поющее сердце_1


(Окончание. Начало в № 3/2013)

Быть может, самым важным свидетельством, дающим «внутренний» портрет Ильина в молодые годы, является его переписка с двоюродной сестрой Любовью Яковлевной Гуревич (1866–1940), которая с 1891 года совместно с А. Л. Волынским редактировала журнал «Северный вестник», а в начале XX века стала заведовать отделом в журнале «Русская мысль», который возглавлял Пётр Бернгардович Струве.

Письма Ильина позволяют увидеть, что главное измерение человеческой деятельности лежит в духовной сфере, во «внутреннем» жизненном опыте личности. В одном из писем он противопоставляет героический бунт, направленный «вовне», на общепринятые ценности, невидимому, но гораздо более значимому акту «внутреннего» героизма, имеющему целью раскрытие своей собственной значимости как неповторимой личности.

«Есть высшее, святейшее, для миллионов недостигаемое самозаклание, – патетически взывает Ильин к своей двоюродной сестре в письме от 16 сентября 1907 года, – о нём молчат все, ибо они его не знают; они кричат, что спокойная кабинетность есть сытость, – и потому кричат они это, что спокойствие есть для них синоним физической малоподвижности, а геройство – отказ от физической сытости. Не понять двумерному – трёхмерного, как нам не ухватить идеи четвёртого измерения. Пусть их! Но не уходи от этого самозаклания! Так, как ты уходила в эти два года. И каждый раз, как мы встречались, я живо чувствовал, что тебе не до себя и уж подавно не до меня. Ибо я оторвался от служения неиндивидуальному (т. е. конечно: не индивидуальному непосредственно) и не мог найти тебя в нём; а в тебе – я тебя не находил. И каждое свидание давало мне больное ощущение того, что ты ушла от непосредственно-индивидуального, и наполняло меня бунтом, бунтом вообще, против принципа, против начала, ибо индивидуальное единственно и невосстановимо в своей прекрасности, ибо – неповторяемость конкретного всегда наполняет ужасом человека (в этом тайна «прошлого», тайна смерти), неповторяемость же прекрасного, дорогого мне прекрасного, – наполняет меня страданием».

Эти слова 24-летнего Ильина чрезвычайно показательны, в них проступают черты человека, который чётко знает, чем нужно заниматься на этом свете. Он доказывает сестре, что она изменяет своему духовному предназначению, просто у человека должна быть цель жизни – развивать свою индивидуальность, потому что ты уникален и никто никогда, кроме тебя самого, не сможет этого сделать.

Ставя выше всего неповторимость и бесконечную, невыразимую конкретность личной индивидуальности, Ильин подчеркивает трагизм общения даже с самым близким человеком, невозможность необходимой реализации полноты идеала общения. Действительно, все мы разные настолько, что понять друг друга во всей полноте невозможно. Эта тема волнует многих людей (и мыслителей в большей мере), потому что им нужно разрешать проблемы. Очень важно понять, как возможно постижение другой личности во всей её «неповторяемой бесконечности» и как можно приблизиться к идеалу общения личностей.

Во всех своих теоретических работах он постоянно настаивал на абсолютной ответственности каждого человека за всё происходящее вокруг него, за все самые значительные и самые ничтожные события истории. Человеческое общество для Ильина – органическое целое, в котором каждый человек соединён невидимыми нитями духовного общения со всеми остальными людьми и постоянно влияет на них своими добрыми и злыми поступками. Каждое злое дело является «язвой», поражающей всё общество, и, значит, бороться с ним обязан каждый, кто имеет для этого силы; точно также как и каждое доброе дело, даже невидимое для большинства, имеет не частный характер, а «облагораживает» всё общество – недаром сказано, что на десяти праведниках город стоит.

Переписка Ивана Александровича Ильина с Любовью Гуревич опубликована в книге Игоря Ивановича Евлампиева «И. А. Ильин: pro et contra».

Поющее сердце_2

Русский философ Иван Ильин


Нужно признать, что во многих поступках Ильина проступают элементы чрезмерной идейной непримиримости, переходящей в нетерпимость. Но это особенности характера Ивана Александровича. Вот как о нём вспоминает современник, философ Николай Николаевич Алексеев: «Ильин И. А. – это чистый интеллект, недюжинный, но сухой, педантичный, склонный к установлению точных определений, детальных различий, прямолинейных систем и безжизненных схем… Ильин был хмур, нарочито серьёзен, мрачен. К людям он относился плохо, любил их обличать. Помню – это было в Гейдельберге, когда мы были уже людьми с известным стажем, – ко мне пришёл знакомый русский студент, малый восторженный и глупый. «Николай Николаевич, – говорит он мне, – я в совершенном ужасе. Я всегда почитал Московский университет, считал его первым в России. Вот встретил сегодня в купальне профессора Ильина, начали с ним разговаривать о Москве, об университете, о его профессорах, а он мне – университет Московский – да ведь это помойная яма, профессора московские – один «гнусь», другой – «мразь», третий – «гниль», четвёртый «ничтожество»… Скажите мне, неужели это правда? Студента я постарался успокоить, а, вернувшись в Москву, встретил Ильина в библиотеке. Говорю ему: «Что же это вы, Иван Александрович, поносите наш университет и ваших ближайших коллег и сослуживцев?»… «Я вас не поносил, – говорит, – вы обладаете научной совестью»… «Да дело, – говорю, – не во мне. Дело в том, что не стоит разоблачать своих товарищей перед незнакомыми студентами и поносить их. У всех нас имеются недостатки, но из этого ещё не следует, что все мы – помойная яма». Ильин заявил: «Значит, вы считаете меня подлецом»… «Подлецом я вас не считаю, – ответил я, – но думаю, что вы приобретёте много врагов и можете иметь большие неприятности, если эпитеты, которыми вы наделяете ваших коллег, случайно станут им известны». Мы разошлись и долго не разговаривали друг с другом. Потом помирились, но никогда теплые отношения с Ильиным у меня так и не установились».

Этот случай показателен, потому что демонстрирует нам характер человека, который не признаёт полутонов в общении, может сказать человеку прямо всё, что он думает о нём, если это так важно и принципиально для дела.

Через письма и воспоминания вырисовывается характер философа, эпоха, в которой он жил. А время, впрочем, как и всегда, жестокое. Многих людей убивали, многие так и умерли на чужбине. Ивану Александровичу пришлось пережить шесть арестов ещё до высылки в Германию в 1922 году. В одном из писем он вспоминает, что в промежутке между арестами он не мог писать, работать, ждал, что его арестуют. Как он чудом остался жить после стольких арестов, одному Богу известно.

В воспоминаниях он пишет, что после пятого ареста в Москве, в 1920 году, по делу «Тактического центра», он вышел на свободу, просидев на Лубянке две ночи и день, зашел к Гольдовским (Гольдовская (урожденная Хин) Рашель Мироновна (1863 – 1928) – писательница, мемуаристка) по делу.  Они ему рассказали, что Радек (настоящая фамилия Собельсон, Карл Бернгардович (1889 – 1939), деятель международного социал-демократического движения в Польше и Германии, после 1917 года перебрался в Россию, входил в ЦК РКП (б) и в Исполком Коминтерна) был у Ленина, когда Ленину сообщили, что среди вновь арестованных значится профессор Иван Александрович Ильин. Ленин рассердился, немедленно позвонил в ЧК Агранову (настоящая фамилия Сорензон, Яков Саулович (1893 – 1938) – особоуполномоченный ВЧК, по приказу которого расстреляли многих политических лидеров, русских интеллигентов, в частности Н. Гумилева и других) и сказал, чтобы Ильина отпустили и впредь не арестовывали. Иван Александрович удивился: «Что я ему? Чего это он?». Отвечали, что он читал его труд о Гегеле (диссертация «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», которую Ильин блестяще защитил, получив при этом сразу две степени: магистра и доктора государственных наук) и высоко ценит его. Позднее, в эмиграции, его друг Андрей Иванович Бунге (сотрудник газеты «Новое слово», автор журнала Ильина «Русский колокол») говорил ему, что в советском журнале «Огонёк» он видел воспоминания о Ленине, составленные его учениками. Там рассказывалось, что Ленин говаривал своим ученикам: «Напишите о Марксе так, как Ильин написал о Гегеле! Почему вы не пишите так? А потому, что не можете!..».

Ивану Александровичу пришлось многое пережить, но его не убили, он умер своей смертью, и это Божий промысел. Ему нужно было жить, чтобы написать много произведений и конкретно один из главных трудов в своей жизни – «Аксиомы религиозного опыта», в котором автор излагает свою сокровенную концепцию жизненной мудрости. Вот она: «Человеческая жизнь имеет свои сокровенные огни, о которых нерелигиозный человек ничего не знает, но по которым религиозный человек правит свой путь… Эти сокровенные огни даются каждому человеку в особицу… Всё в жизни «говорит», «зовёт», «учит»; всё подает знак, всё знаменует о более глубоком и о более высоком; всё значительно. И вот искусство жизни, очищения, роста, умудрения состоит в умении «расшифровывать» все эти посылаемые каждому из нас, Божии иероглифы, созерцать их верный и чудный смысл. И не только созерцать, но усваивать его мудрость, постигая каждое событие и явление своей жизни, как личное обращение Бога к человеку... Тогда всё начинает давать человеку свой сокровенный «свет» и «огонь»…».

Это действительно так, надо уметь слышать себя, чувствовать, куда ты идёшь. Каждый человек на этот свет для чего-то родился. Если ты сумел понять, для чего ты здесь нужен, увидел эти знаки, значит, ты можешь выполнить своё предназначение на земле.

Поющее сердце_3

Мемориальная плита в честь И. А. Ильина на здании Московского государственного университета


Через письма к Сергею Васильевичу Рахманинову мы прикасаемся ещё к одной стороне жизни Ивана Александровича – его переезду из Германии в Швейцарию в 1938 году. Надо сказать, что Ильин и Рахманинов были друзьями, переписывались, Сергей Васильевич несколько раз существенно помог материально Ивану Александровичу. В письме от 14 августа 1938 года Ильин пишет Рахманинову: «…мне запретили всякие выступления – и по-русски, и по-немецки под угрозой концентрационного лагеря. Я потерял последнее пропитание. К сожалению, я узнал стороною, но из достоверного источника, что всё это преследование имеет цель – заставить меня принять точку зрения германского «расизма» и использовать моё имя и мои силы в надвигающемся «завоевании Украины». …Мне осталось только покинуть страну. Друзья звали меня в Швейцарию. Мне надо было принять решение. В начале июля я ликвидировал квартиру в Берлине, сдал вещи и книги на склад, получил от германских властей швейцарскую въездную визу до 1 октября – и выехал благополучно. Разрешение остаться в Швейцарии может быть дано, если будет внесен залог в 4000 швейцарских франков… Порядок дела, объясняли мне, такой: сначала должен решить кантон, да или нет; потом только центр. Центр может отказать, несмотря на согласие кантона, но центр не может согласиться, если кантон отказывает. Центр имеет только запретительное право, но не повелительное». В письме от 30 августа 1938 года Ильин пишет: «Само собою разумеется, что я вздохну свободно только тогда, когда придёт окончательный ответ. Если бы только рассказать, сколько раз люди обманывали и предавали меня, то это целое мученичество. Ибо – скажу Вам совершенно откровенно и доверительно – моя душа совсем не создана для политики, для всех этих цепких интриг, жестоковыйностей и проталкиваний вперёд. Я не тромбон, и не барабан, и даже не корнет-а-пистон. Моя душа, скорее, как скрипка, и Господь один знает, как мучительно мне жить в наше жестоковыйное и каторжное время… Вот почему я говорю о «мученичестве»… Я не могу Вам рассказать, как мне лично и духовно дорого Ваше вмешательство в дело моего спасения… Мои ежедневные мигрени заставили меня вызвать врача…У меня сильное нервное переутомление. Переутомление моё сложилось за последний год – год преследований. Это была не жизнь, а сущая отрава злобой, доносами и слежкой. Я глушил эти настроения усиленной работой…». Сергей Васильевич внес за Ивана Александровича залог 4000 швейцарских франков и помог решить все эти проблемы с разрешением остаться Ильину в Швейцарии.

Тяжкие были времена тогда и для соотечественников наших за рубежом, кто не хотел прогибаться под идеологию правительств тех стран, где они вынуждены были жить, и для тех наших людей, которые жили в России и творили свободным духом, не оглядываясь на власть. Всем пришлось вытерпеть немало невзгод. Ильину нелегко жилось при большевиках, но и с нацистами он не смог ладить. Мыслители такого уровня мешают любой диктатуре.

Ильин очень разный, и чем больше о нём узнаёшь, тем сильнее желание узнать его поближе. Вглядываясь в его жизнь, чувствуешь его переживания, его любовь, его боль. Личность Ивана Александровича Ильина интересна тем, что в такое непростое время он сумел сохранить себя и свои убеждения, сколько ни пытались его сломить «свои» и «чужие», он оставался верен себе. Он писал о том, что сам считал важным и необходимым. И, несмотря на свою жёсткость и непримиримость в вопросах идеологии, Ильин был романтиком.

На закате своей жизни Ильин написал книгу: «Поющее сердце. Книга тихих созерцаний». Алексей Павлович Козырев, кандидат философских наук, доцент кафедры русской философии МГУ имени Ломоносова говорил, что самое главное в творческой мысли Ивана Ильина его «тихие созерцания», его «поющее сердце». Эти работы прекрасно ложатся на душу, они ведут нас ввысь, формируют дух и душу человека, открывают кладези человеческой мудрости.

 «Сердце поёт, когда оно любит, писал Иван Ильин, – оно поёт от любви, которая струится живым потоком из некой таинственной глубины и не иссякает; не иссякает и тогда, когда приходят страдания и муки, когда человека постигает несчастье, или когда близится смерть, или когда злое начало в мире празднует победу за победой и кажется, что сила добра иссякла, и что добру суждена гибель».

Таким любящим Бога, Отечество и свой народ предстаёт сам Иван Александрович Ильин, русский человек, философ, наше национальное достояние.

 

Ольга Горян.

Фото Ольги Волкотрубовой и из Интернета

Фотографии