Журнал № 5 - 2012(12), рубрика: "Книжный мир"

Век двадцатый, век чрезвычайный

(Обзор серии мемуаров «Мой ХХ век»)

 Я на мир взираю из-под столика.
 Век двадцатый, век необычайный.
 Чем он интересней для историка,
 Тем для современника печальней.
Николай Глазков

Мемуарная литература всегда вызывала особый интерес у читателя. Воспоминания очевидца – это не только уникальный источник, дающий характеристику исторической эпохи, её неповторимого колорита. Написанные талантливым человеком, они делают нас соучастниками событий. Каждый из мемуаристов может сказать, как актёр и писатель Валерий Золотухин: «Знаю только я!».

ХХ век в России прошёл под знаком великих катастроф. Только Россия пережила несколько революций и множество войн, из которых – самая страшная – Вторая Мировая. Сменилось несколько эпох и режимов. Авторы мемуаров родились и жили в этом взвихренном веке, их воспоминания, осмысленные и пронесённые через всю жизнь, учат стойкости, тому, как достойно прожить эту жизнь, реализовать, несмотря ни на что, свои способности. Учат ценить простые радости жизни.

Речь пойдёт о серии издательства «Вагриус» «Мой ХХ век», возникшей из идеи запечатлеть уходящий век глазами тех, кто является символом своего времени в нашей стране и за её пределами. За неполные двадцать лет, начиная с 1995 года, вышло около ста книг мемуаров знаменитых людей. Издательству, которое, к сожалению, доживает послед-ние дни, в 2001 году была присуждена Государственная премия за просветительскую деятельность (в том числе, и в значительной мере, за серию мемуаров «Мой ХХ век»).

В фонде библиотеки ТОГУ есть воспоминания исторических и военных деятелей (К.Г. Маннергейма, П.Н. Врангеля, Б. Савинкова, Н. Махно и других), учёных (Н.М. Амосова, Н.А. Бердяева, Г.А. Арбатова и других), людей искусства (Сальвадора Дали, Федерико Феллини, Алисы Коонен, Эльдара Рязанова и многих других). Наиболее полно на нашем тематическом стеллаже представлены мемуары писателей. О некоторых из них хочется рассказать подробнее.

Белый Андрей

чрезвычайный [иллюстрация к статье]   чрезвычайный1 [иллюстрация к статье]

Я был меж вас... / Белый Андрей. – М.: ВАГРИУС, 2004. – 432с.: [8] л. фот. – (Мой 20 век).
Как камень, пущенный из роковой пращи,
Браздя юдольный свет,
Покоя ищешь ты. Покоя не ищи.
Покоя нет.
А. Белый


В книгу вошли избранные страницы из знаменитой мемуарной трилогии крупнейшего поэта, прозаика, философа, теоретика и лидера русского символизма Андрея Белого (литературный псевдоним Бориса Николаевича Бугаева (1880 – 1934 гг.)). Трилогия («На рубеже двух столетий» – 1930, «Начало века» – 1933, «Между двух революций» – 1934) охватила почти тридцать лет русской жизни.

Толчком к написанию мемуаров послужила смерть А. Блока, «первого из русских поэтов современности», с которым А. Белого связывали десятилетия очень близких («брат!») и очень непростых личных и творческих отношений. Но по мере написания в повествование включались всё новые и новые лица, страны, где довелось побывать поэту, русская литературная эмиграция и советская литературная элита. Для того чтобы увидеть свет, книга переписывалась автором несколько раз: в угоду цензуре он пытался соединить с «прежним» «новое». И всё-таки последовали разгромные статьи Л. Троцкого, затем – Л. Каменева. Целиком книга была издана только после изгнания из страны первого и уничтожения второго, уже после смерти А. Белого.

Культурная среда стала главным действующим лицом книги. Именно с описания ближайшего окружения и начинает поэт свои воспоминания. Первая глава – об отце, известном математике, профессоре Московского университета Н. Бугаеве, его друзьях – биологе К. Тимирязеве, хирурге Н. Склифосовском, юристе Ф. Плевако и других. Сам Борис был дружен с сыном Михаила Соловьёва, часто бывал в их доме, встречался с известным философом и богословом Владимиром Соловьёвым, идеологом символизма.

Семейная атмосфера в доме Бугаевых не была нормальной. «В семейных бурях он очутился листиком или песчинкою: меж папой, уродом и громовержцем, … и мамочкой, легкомысленной и прелестной», – вспоминает о детстве Бореньки Бугаева Вячеслав Ходасевич. К слову сказать, В. Ходасевич боготворил своего старшего собрата, испытывал к нему огромную, вполне безумную («сильнее смерти») любовь вплоть до ссоры в 1923 году, которая привела к полному разрыву между ними.

Борьба родителей за влияние на сына, любовь его к каждому из них и необходимость скрывать эту любовь – всё это сделало его неуравновешенным, нервным, вечно раздираемым противоречивыми чувствами. Его судьба – постоянное пребывание в «расставе ножниц», всё это превращало жизнь в клубок противоречий: «из вихря – в вихрь», «из тарараха в тарарах», как сам он определял свое земное существование.

Книга А. Белого стала, по сути, биографией Серебряного века: о чём бы ни писал поэт – он писал о себе и о становлении символизма, об отчаянной литературной борьбе, о поэтах-соратниках, которые вошли в его жизнь и оставили в ней заметный след, о «друзьях-врагах» (так сам автор называл своих коллег по творчеству) – З. Гиппиус и Д. Мережковском, В. Брюсове и Ф. Сологубе, К. Бальмонте и Н. Гумилёве, В. Розанове и Л. Андрееве, Н. Бердяеве и С. Булгакове.

В мемуарах нет обдуманных оценок событий, есть личное художественное видение мира, очень далёкое от объективности и взвешенности. Даже рассказывая о духовно близком ему человеке (например, о Блоке), он зачастую шёл против истины ради выразительности образа, ради ритмического строя фразы и игры красок изобразительного ряда. Изображение выходило по-гоголевски гиперболизированным. И свою не очень счастливую личную жизнь он видел совсем по-другому, нежели его близкие. Мучительны, а порой и трагичны его отношения с женщинами. Так, чтобы понять сегодня всю бездну чувств Андрея Белого, Александра Блока и Любови Менделеевой-Блок, составивших классический «любовный треугольник», мы должны прежде осознать, что это были великие поэты, жившие в космическом мире поэзии не по земным законам.

Трилогия, написанная так, как диктовала эпоха, современному читателю раскрывается по- новому. Поэт верил, что «в 2000 году его усилия будут исторически оправданы потомками тех, кто его осмеивает». Издание может заинтересовать и быть полезно преподавателям литературы, истории, студентам – всем, влюблённым в поэзию ценителям и знатокам литературы Серебряного века.

Тэффи

чрезвычайный2 [иллюстрация к статье]  чрезвычайный3 [иллюстрация к статье]

Моя летопись: [воспоминания] / Тэффи. – М.: Вагриус, 2005. – 384с.: [8] л. фот. – (Мой 20 век).
Ибо смех есть радость, а посему сам по себе – благо.
Бенедикт Спиноза


Анекдоты смешны, когда их рассказывают. А когда их переживают, это трагедия. И моя жизнь – это сплошной анекдот, то есть трагедия.
Н. Тэффи


Из нашего XXI века трудно представить, какой популярностью в дореволюционной России пользовалось имя Надежды Александровны Лохвицкой, писавшей под псевдонимом Тэффи. В юбилейный сборник к 300-летию Дома Романовых последний российский император Николай I пожелал включить Тэффи: «Только её. Никого, кроме неё, не надо. Одну Тэффи!». Её называли «королевой юмора», «жемчужиной юмора».

«Тэффи» назывались духи и конфеты. Это была не просто известность. Это была слава. Её знали по публикациям в газетах «Биржевые ведомости», «Русское слово», в руководимых её другом А. Аверченко журналах «Сатирикон» и «Новый Сатирикон». Её смешные словечки и остроты становились анекдотами и расходились среди людей разных возрастов и сословий. По воспоминаниям самой писательницы, слава к ней пришла после издания в 1910 году первого сборника юмористических рассказов, «которые имели блестящий успех, так как на них отозвались сердца читателей от восьми до восьмидесяти лет». В этом же году книга выдержала три издания и регулярно переиздавалась вплоть до 1917 года.

чрезвычайный4 [иллюстрация к статье]

О детстве её не так уж много известно. О нём мы больше узнаём из рассказов Тэффи, нежели из биографии. Известно, что она родилась в 1872 году в Петербурге в интеллигентной дворянской семье, отец был крупным юристом, учёным, редактором «Судебного вестника», мать – обрусевшая француженка – была знатоком литературы, любила и понимала поэзию. Недаром из их семьи вышли две писательницы – известная поэтесса Мирра Лохвицкая и «единственная, оригинальная, чудесная Тэффи, которую любили все без исключения» (по воспоминаниям А.И. Куприна).

В конце 1918 года вместе с А. Аверченко Тэффи уехала из голодного Петербурга, чтобы заработать на жизнь публичными выступлениями и просто выжить, в Киев. И после полутора лет скитаний по российскому югу добралась через Константинополь до Парижа. Судя по книге «Воспоминания», Тэффи не собиралась уезжать из России. Решение было принято спонтанно, неожиданно для неё самой: «Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперёк тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через неё нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать».

С этого момента и начинаются «Воспоминания» Н. Тэффи, вышедшие в 1932 году в Париже. Это первая часть книги мемуаров писательницы. Каждая глава – превосходный рассказ, полный горечи, иронии и, несмотря ни на что, – юмора. Для того чтобы понять чувства людей, чьи судьбы были искорёжены, чьё прошлое было проклято революцией, кого лишили Родины и выбросили за её пределы, достаточно прочитать эти «Воспоминания».

Через 20 лет она подготовит к печати продолжение воспоминаний, чтобы издать их отдельной книгой («Моя летопись»), но не успеет увидеть их напечатанными.

Она умерла 6 октября 1952 года после долгой и тяжёлой болезни. Похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Писательница по праву считается одной из крупнейших фигур русского зарубежья. Она сохранила свою популярность и в кругу эмиграции. «Моя летопись» Тэффи – это скорее автобиографическая повесть о современниках, с кем ей приходилось дружить (Иван Бунин, Борис Пантелеймонов) или встречаться всего лишь одни-два раза (Григорий Распутин). Мы узнаём что-то новое о личности Николая II, разделяем её симпатии к А.И. Куприну, Аркадию Аверченко, Леониду Андрееву, Илье Репину, пытаемся вместе с автором понять таких «странных людей», как З.Н. Гиппиус и Д.Н. Мережковский. И сама Тэффи раскрывается нам как честный, прямой, умный, ироничный человек.

Современников поражала её эрудиция. И сама Надежда Александровна любила «невинно» подчеркнуть, что она «очень образованная женщина». Несомненный интерес вызовут и наверняка рассмешат главы «Первое посещение редакции» и «Псевдоним» – о начале её творческой деятельности. Чувство такта (не писать об ещё живущих) и чувство юмора не изменяют Тэффи на протяжении всей книги. Она не щадила человеческой пошлости и глупости, где бы с ней ни встречалась. Не только о русской эмиграции сказана правда без прикрас, но и о себе, порой с чувством горькой иронии.

Радует, что об одной из остроумнейших женщин ХХ века помнят и сегодня.

Из отзыва в ЖЖ:

«Воспоминания Тэффи люблю даже больше рассказов. Честно, просто и умно. А уж умудриться шутить, описывая бегство сквозь большевистские поголовные расстрелы, могла только Тэффи. Перлы повторяю с той поры, как прочитал «Воспоминания» впервые, лет пятнадцать назад: «У меня очень высокие требования от девушки». «Я к нему прихожу, а он спит, как из ружья». «Ну что вы молчите, как рыба об лед?!»

 Юрий Карлович
Олеша

чрезвычайный5 [иллюстрация к статье]  чрезвычайный6 [иллюстрация к статье]
Книга прощания / Олеша Юрий Карлович; сост., предисл., примеч. В. Гудковой. – М.: Вагриус, 2006. – 480с. – (Мой 20 век).

…По всей вероятности, я пишу книгу об эпохе. Об эпохе, в которую включена и моя жизнь.
Ю. Олеша


Юрий Олеша родился в 1899 года в Елисаветграде (сейчас Кировоград). Родным языком Олеши был польский, имелся и родовой герб, отец был обедневшим дворянином, к тому же, страстным картёжником. С трёх лет живя в Одессе, Юрий Карлович считал себя одесситом, писать стихи начал рано. Первое стихотворение было опубликовано ещё в годы учёбы в Ришельевской гимназии (1915 год.). Позже он напишет в записных книжках: «Чтобы родиться в Одессе, надо быть литератором». И фраза станет крылатой.

Окончив гимназию, в 1917 году Олеша поступил в Одесский университет, два года изучал юриспруденцию и писал стихи. Предводителем молодых одесских поэтов был Эдуард Багрицкий. Компанию ему составили Валентин Катаев, Юрий Олеша, Илья Ильф. Свой кружок они назвали «Коллектив поэтов». С 1921 года Ю. Олеша работал журналистом в Харькове, печатал стихи в газетах и учился писать прозу и маленькие пьесы. В 1922 году родители Олеши эмигрировали в Польшу. Он с ними не поехал.

В начале НЭПа Олеша приезжает в Москву, поселяется в одной квартире с Ильей Ильфом, становится сотрудником газеты профсоюза железнодорожников «Гудок».

Редакция собрала в начале 1920-х годов блестящее созвездие молодых писателей-сатириков: М. Булгаков, В. Катаев, И. Ильф, Е. Петров, Л. Славин. В течение шести лет Олеша с успехом пишет фельетоны под псевдонимом «Зубило» (всего их напечатано более 500). В это же время он издаёт два своих первых и последних романа: «Зависть» (1927) и «Три толстяка» (1928; написан в 1924 году).

«Весёлые были времена! Рядом с моей койкой был огромный рулон газетной бумаги. Я отрывал по большому листу и писал карандашом «Три толстяка». Вот в каких условиях иногда создаются шедевры», – вспоминает автор. Сказка, восхищавшая и детей, и взрослых фантазией автора, своеобразием его метафорического стиля, написана почти век тому назад, переведена на десятки языков мира. Затем сказка превратилась в балет, пьесу, киноленту, мультфильм. Героиню, девочку-куклу Суок, Ю.А. Олеша назвал в честь своей жены Ольги Густавовны Суок.

Совсем другого плана – роман «Зависть» о своеобразном «лишнем человеке» советской действительности. В. Шкловский, литературный критик, писатель и друг Ю. Олеши, назвал роман «трагедией поколений», трагедией старой интеллигенции, вынужденной приспосабливаться к новым реалиям. Роман – не только вершина творчества писателя, но и одна из вершин русской литературы XX века. Герой во многом автобиографичен, как позже автор написал в своих дневниковых записях. В романе «Зависть» Олеша создал метафору советского строя – образ колбасы как символ благополучия.

В 1930-х годах ещё издаются книги, на сценах главных театров идут пьесы Ю. Олеши, но с 1936 года его имя как бы исчезает из литературной жизни страны и нигде официально даже не упоминается. В годы сталинских репрессий были уничтожены многие друзья Олеши: режиссёры В. Мейерхольд, А. Дикий, писатели И. Бабель, Д. Святополк-Мирский, В. Стенич, В. Нарбут и другие. Его имя фигурировало во всех делах, но сам он чудом избежал ареста. Возможно, потому что, перебиваясь случайными заработками и просиживая дни напролёт в ресторане гостиницы «Националь», банально ушёл в запой. Он назвал это «неврозом эпохи». Но писать не перестал. Теперь это были заметки обо всём, что волновало, но не могло быть востребовано. В письме жене он объяснил своё состояние: «Просто та эстетика, которая является существом моего искусства, сейчас не нужна, даже враждебна – не против страны, а против банды установивших другую, подлую, антихудожественную эстетику».

чрезвычайный7 [иллюстрация к статье]

О своих дневниках он сам позже напишет: «Целый ящик рукописей. Грязные, испачканные в чужих квартирах, в скитаниях, листы. Пачки, перевязанные грубыми верёвками, чуть ли не подтяжками. Жаль себя. Я хороший художник. Иногда отдельные места ослепляют блеском. (…) вид этих рукописей так непобедоносен, что хочется хоть чего-нибудь приятного – хоть похвалить самого себя!».

Предлагаемое в обзоре издание «Книга прощания» представляет собой переработанный и дополненный вариант ранее издававшихся «Из записных книжек (1954–1956)» и «Ни дня без строчки», книги воспоминаний, подготовленной к печати в 1961 году, уже после смерти автора, литературоведом В. Шкловским и его вдовой О.Г. Суок.

Книга необычна. Это и автобиография, и размышления автора о себе и о времени, это самая откровенная, самая грустная и самая мудрая книга, которую Олеша писал всю оставшуюся жизнь. Он сам доказывает необходимость её написания: «Книга возникла в результате убеждения автора, что он должен писать… Хоть и не умеет писать так, как пишут остальные» В «Книгу прощания» вошли новые записи, которые не могли быть опубликованы ранее: гибель Мейерхольда и его жены и будущая собственная смерть как одна из немногих «единственно реальных» вещей в мире; Горький на «чистке» писателей;  мысли о смерти, сексе и «единственно верном» способе мышления – марксизме. Очень много воспоминаний об Одессе своего далёкого детства, о друзьях и интересных людях. Вообще книга очень густо населена, перечислить всех невозможно.

Составленная из отдельных заметок, книга обладает всеми качествами подлинно художественной прозы. Дар художника не был утрачен Ю. Олешей за годы вынужденной «внутренней эмиграции». Он не пошёл на низость предательства друзей, не стал автором верноподданнических опусов. «Я вишу между двумя мирами», – писал он. «Книга прощания» – свидетельство тяжкого пути преодоления Писателем бесчеловечности эпохи.

Мемуары – образец бессюжетной прозы. Каждый отрывок – это «алмаз» (по выражению В. Шкловского). У Ю. Олеши смелые метафоры: мосты у него похожи на кошек, осеннее дерево – на цыганку. Он называл это «Лавкой метафор»: «Девушка стояла на расстоянии шёпота от молодого человека»; «Слеза, изгибаясь, текла у ней по щеке, как по вазочке». Любитель литературы получит истинное наслаждение от мемуаров, хотя жизнь Олеши не назовёшь ни лёгкой, ни счастливой, а чтение его мемуаров – лёгким чтением.

Но в самые тяжкие дни писатель не терял чувства юмора и легко становился центром любой компании. Его мысли превращались в афоризмы, и он легко делился ими с людьми. Рассказывают, что, будучи в Одессе, Олеша лежал на подоконнике своего номера в гостинице. По улице шёл старый торговец газетами.

– Эй, газеты! – закричал Юрий Карлович со второго этажа. Торговец поднял голову и спросил:

– Это откуда вы высовываетесь?

– Старик! – сказал Олеша. – Я высовываюсь из вечности.

Каждый из писателей, о которых мы сегодня говорили, по-своему отразил трагедию первой половины века двадцатого: Андрей Белый видел время с поэтических высот Серебряного века, Надежда Тэффи сквозь смех и слёзы несла тяжкий крест вынужденной эмиграции, Юрию Олеше, одному из самых талантливых русских писателей своего времени, не позволили на Родине развернуться во всю мощь. А сколько необыкновенно прекрасного они могли бы ещё написать!

(
Продолжение в следующем номере.)


Людмила Кононова.
Фото Ольги Волкотрубовой

Фотографии