Журнал № 3 - 2012(10), рубрика: "Книжный мир"

Изобретательность и добродетель

В последние десятилетия появилась масса работ, посвящённых ранее относительно малозаметной теме – «повседневной жизни» прошлых эпох. Разумеется, как и в случае любой популярной темы, ей посвящены работы самого разнообразного качества и глубины – от поверхностных обозрений, собирающих свои сведения из вторых и третьих рук, дающих популярные обзоры по широко известным источникам, до глубоких оригинальных исследований.

добродетель [большая картинка]

Работа Лайзы Пикард принадлежит скорее ко второй группе – доступная по стилю изложения, она в то же время представляет собой исследование, выполненное на основе оригинальных, в том числе и архивных, документов, представляя собой попытку дать целостное описание повседневной жизни Лондона  в Викторианскую эпоху (с 1840 по 1870 гг.). В центре её внимания – жизнь низших и средних классов, а  образ жизни высших классов очерчен достаточно бегло. И на то есть основательные причины. Во-первых, о высших классах мы знаем более всего, и во многом именно их образ жизни определяет наше представление о том времени, ведь как раз этот слой населения чаще всего попадал в поле зрения как современников (считавших достойным запечатлеть многое из того, что – относись оно к нижестоящим классам – считалось не имеющим значения), так и в работы историков, предмет исследования которых естественным образом диктуется полнотой и сохранностью источников.

Однако есть и вторая причина, относящаяся уже непосредственно к теме исследования Пикард: высшее общество было в то же время наименее городским, то есть город не был постоянной средой его существования, и описание, скованное городскими рамками, оказалось бы наименее адекватным попытке ухватить образ жизни аристократии, пространство существования которой сильно отличалось от пространства большинства современников, прочно привязанных к своему месту обитания.

добродетель1 [большая картинка]

Город в собственном смысле слова, видимо, создаётся средним классом – булочниками, мясниками, бакалейщиками, оптовыми торговцами и клерками – теми, кто обосновывается в нём прочно и надолго. Высший класс слишком подвижен, город для него – только одна из остановок, «резиденция», но не дом: аристократ перемещается из города в сельское поместье, из одного поместья в другое (его кочевье зачастую имеет свой цикл, как у степняка, но, как и у степняка, оно непрерывно). Низшие классы общества, напротив, не могут стать осёдлыми – их гонит нужда, заставляя перебираться в город, а итогом такого движения зачастую становится или эмиграция, или Лондон – двухмиллионный, невероятный по меркам того времени мегаполис, вбирающий в себя нуждающихся со всей Британии.
Викторианцы были склонны делить общество на классы. Впрочем, это в достаточной мере объясняется самими реалиями жизни, когда каждый класс имел свой, ярко выраженный образ и манеру поведения, причём различия определялись не только и зачастую не столько имущественным статусом. Доход одного миллиона представителей среднего класса был менее £ 100 в год, равно как и у семи миллионов, причисленных к низшему классу. Но как бы ни был низок достаток клерка, его всегда можно было отличить по цилиндру, обязательному элементу мужского гардероба, и фраку, с 1860-х вытесняемому сюртуком (независимо от меры поношенности и потёртости этих элементов гардероба). Кстати, этим отчасти объясняются удивляющие нас в музеях размеры одежды: переходя от одних хозяев к другим через руки старьёвщиков, одежда подвергалась регулярным ушиваниям, призванным спасти её внешний вид. Огромные лондонские секонд-хенды восходят к той поре и персонифицируются в характерной карикатуре еврея-старьёвщика, с «тиарой» на голове: нахлобученными друг на друга цилиндрами, одновременно уберегавшимися от риска быть безнадёжно измятыми в тележке и служащими броской вывеской бродячему коммерсанту. Семья среднего класса, с самыми ограниченными средствами, нанимала служанку, поскольку недопустимым было для леди заниматься ручным трудом (внимание к рукам персонажей викторианских романов вполне обоснованно: если по одежде можно было обмануться, то руки выдавали род занятий её обладательницы).

За сто пятьдесят лет, отделяющие нас от времени, описываемого Пикард, многие вещи не слишком изменились – тем большее удивление вызывают некоторые черты, которые для нас с трудом вмещаются в одно пространство с привычными или во всяком случае знакомыми деталями. Так, например: «Неутомимый турист из Манчестера отправился посмотреть Лондон. После двухнедельного похода, когда он проходил по двадцать миль в день, он записывает в дневнике как событие, достойное упоминания: “Вымыл ноги и сменил носки”» (стр. 257).

Современники, правда, сетуют, но пытаются воздействовать исключительно силой убеждения на привычку англичан чистить зубы раз в две недели (зубные щётки хоть и появились, но основным был всё ещё обычай жевать зубочистку, пока не растреплется кончик).

добродетель2 [большая картинка]

Обнажённые или полуобнажённые женские статуи вызывали большое любопытство – по крайней мере, у провинциалов из Ньюкасла (стр. 329 – 330). Так что, можно полагать, богатые лепниной фасады особняков и доходных домов, типичные для любого крупного европейского города 1850 – 1890-х гг., вызывали живую реакцию и любопытство, далёкое от архитектурного. Зато в целый скандал вылилась установка в Хрустальном дворце в Сиднеме копий с античных статуй, представлявших обнажённую мужскую натуру – собрание епископов во главе с архиепископом Кентерберийским потребовало за месяц до открытия недопустить подобного зрелища: «Если подумать, у епископов были основания для протеста. Женскую анатомию выше талии можно было разглядывать каждый вечер в опере и во всех общественных зданиях Уайтхолла. Мужчины могли видеть обнажённых проституток, но у женщин не было подобной возможности. Респектабельные супруги вступали в супружескую связь одетыми в длинные ночные рубашки. Женщины могли не иметь понятия о том, как выглядит мужской пенис. После того, как они видели – а представшие их взорам замечательные образчики покоились на изящно вьющихся лобковых волосах, – у них могли появиться новые искушения, но впрочем, вряд ли увиденное могло ввести их в грех» (стр. 341 – 342).
Социальные границы – это ведь в первую очередь границы «оптического», определяющие то, что окажется для нас «видимым», а что окажется в сфере неразличимости. И потому, пожалуй, викторианство сейчас ассоциируется в первую очередь со странным для нас «устройством чувственного», обнажая историчность интимного. Пикард, стремясь описать то, что не попадало в образ эпохи, создаёт великолепный реальный комментарий сказанного и умолчанного к романам Диккенса, Теккерея и Троллопа, восстанавливая неназываемое. Викторианская эпоха удивляет сочетанием изобретательности, постоянной готовности к новым решениям и подходам, к оригинальным проектам – с консерватизмом социального устройства: иллюзия нейтральности «техники» в то время кажется подтверждаемой практикой. Для того, чтобы новаторское и одновременно ограниченное в своём утопическом рационализме мышление нашло широкий выход в социальную сферу, потребовался катастрофический опыт мировой войны, тогда ещё не требовавшей порядкового номера.

Андрей Тесля.
Фото
 предоставлено автором


Андрей Тесля. Фото предоставлено автором

Фотографии