Журнал № 3 - 2011(5), рубрика: "Книжный мир"

Лидия Гинзбург: человек эпохи

гинзбург 1 [большая картинка]

В канун 110-летия со дня рождения выдающегося русского писателя, мыслителя и историка литературы Лидии Гинзбург «Новое издательство» выпустило сборник ее прозы «Проходящие характеры».
Большая часть собранных здесь произведений публикуется впервые.

Лидия Гинзбург. Проходящие характеры / Сост. и коммент. А.Л. Зорин, Э. ван Баскирк. – М.: Новое издательство, 2011. – 600 с.

гинзбург 2 [большая картинка]

Как ни банально это звучит, Лидия Гинзбург – человек, проживший большую и сложную жизнь и, что важнее, сумевший ее продумать, прожить осознанно и твердо, наблюдая за собой без поблажек и сентиментальности.
Одесская девушка, после гражданской войны приехавшая в опустевший Петроград с отчаянной жаждой учиться, не знавшая почти ничего (как она с повышенной критичностью к себе записывала почти десятилетие спустя) и прибившаяся к набиравшему силу и яркому научным азартом и смелостью мысли «движению формалистов».
Лидия Гинзбург, очарованная учителями – Тыняновым, Шкловским, Эйхенбаумом, Томашевским – в скором времени осознала, что она, вместе со своими одаренными сверстниками: Борей Бухштабом, Гришей Гуковским, попала в положение «младших». Новаторство, революция в литературоведении уже совершилась – и молодые учителя были хоть и немного старше их, но уже мэтрами. Как иронично отмечал Тынянов, они революцию уже сделали – и ученикам, дабы стать «как учителя», надлежит найти и совершить свою революцию. Своей революции не получилось – как, впрочем, и учителям недолго удалось побыть «мэтрами» до разгрома «формалистов». Ей, только что сумевшей заявить о себе прекрасными глубокими статьями о русских поэтах «второго ряда» 1-й половины XIX века (отличительная черта русского формализма – внимание ко «второму», окружающему, тому, без чего остается непонятен исторический, ситуативный смысл ряда первого), пришлось браться за любую поденщину, дабы выжить: редактура, просветительские лекции, проходные статьи. Она была выкинута из профессии на два десятилетия – лишившись того, что в 20-е годы казалось ей найденным смыслом существования, опознанным призванием.

гинзбург 3 [большая картинка]

гинзбург 5 [большая картинка]

Чуковский, опираясь на собственный опыт, утверждал: «в России надо жить долго». Гинзбург в этом отношении повезло – она не только сумела вернуться в профессию, создать свои главные работы «второго периода» (50-х – 70-х гг.), но обрести и совершенно иное, неожиданное для нее самой измерение литературного существования. Еще в 20-е годы, молодой девушкой, она начала вести записи, фиксируя в свободной форме то, что вызывало ее интерес. А интересовали ее по существу две вещи – литература и люди. Шкловский как-то в шутку заметил (а Лидия Яковлевна записала): мол, хорошо бы было описать и сохранить эти разговоры – «Записные книжки» стали своеобразной хроникой семи десятилетий, вот только интерес автора был вовсе не хроникальный. Гинзбург, как было кем-то замечено, отличалась умом поразительно жестким, совершенно «мужским» – без малейшей попытки скрыться за сентиментальностью, чувством, фразой. Понимание другого и понимание себя (в конечном счете для Гинзбург это был единый процесс, сродни стоической медитации) исключало всякое романтическое опоэтизирование. Безыллюзорность взгляда делала Гинзбург беспощадно зрячей. Иллюзии, наша защитная оболочка, позволяющая нам выносить себя – Гинзбург целенаправленно стремилась научить жить без иллюзий, без привычных защит. Эдуард Надточий описывает этот опыт как поиск иных практик сопротивления: в двадцатом, «железном» веке иллюзии не защищают, системе либо покоряются, расплачиваясь собой, либо борются с ней – в борьбе становясь неотличимо похожими на тех, с кем борются. Стоический скепсис Гинзбург, тщательно ею отрефлексированный, позволил ей сохранить себя – в то время, когда каждый оказывался попеременно палачом и жертвой, она сумела не принять участие в этой игре, защитить себя от иллюзий «дела», «истины», любых других высоких слов, позволяющих найти себе оправдание. В «Рассказе о жалости и жестокости», написанном в ленинградскую блокаду, Гинзбург так формулирует обретенный ею способ утверждения ценностей в мире, где каждая абсолютная ценность оказывается лишь способом примириться с невыносимым, где нет возможности добросовестно верить в универсальные смыслы:
«В качестве органического скептика Оттер не знал в точности, что такое ценная и нужная жизнь. И для кого нужная. Только на абсолюты опирающееся неколебимое представление об иерархии ценностей могло бы помочь ответить на этот вопрос. Но этого представления у Оттера не было. А вне этого, по совести говоря, Оттер знал только ощущение каждого человека на свое право на существование и его интуитивно понятное право на это ощущение. [...] С помощью каких критериев может скептик установить иерархию всех этих интуиций и непосредственных моральных данностей? Он может только сказать, что жизнь человека нужна ему самому и что в своем праве на существование люди равноправны».
В этом отрывке Гинзбург формулирует принцип скептического гуманизма, во многом сближающийся с синхронными текстами Камю. Глубокий литературовед, удивляющий точностью и одновременно неожиданностью своих наблюдений, Гинзбург настаивает: «Историко-литературные работы удаются, когда у них есть второй, интимный смысл. Иначе они могут вовсе лишиться смысла. Знаю это по грустному опыту».
В своей главной вышедшей при жизни книге – «О психологической прозе» (1977) – она решительно и спокойно уходит от всякого романтического способа мировидения и мирочувствования:
«Романтизм привык хотеть невозможного, стремиться к недостижимому. Жизнетворчество и в этом смысле вполне романтично, потому что это задача с заведомо неудавшимся решением. [...] В жизни есть высказывания, беседы, письменные свидетельства, жесты, поступки, изнутри и извне объединяемые в условное единство. Но остаток, не усвоенный эстетической структурой, здесь слишком тяжеловесен. То, что должно было стать торжеством искусства, на самом деле убивает его специфику. Условные образы, привитые к жизни, подвергаются опасности грубо материализоваться – подобно духам спиритов, которые стучат, разговаривают и кашляют».

 

СОВРЕМЕННИКИ ЛИДИИ ГИНЗБУРГ

гинзбург 6 [большая картинка]

Юрий ТЫНЯНОВ

* * *

гинзбург 7 [большая картинка]

Анна АХМАТОВА

* * *

гинзбург 8 [большая картинка]

Владимир МАЯКОВСКИЙ

* * *

 Искусству романтическому постоянно угрожает утрата границы, отделяющей искусство от жизни; жизнь и искусство – слишком серьезные вещи, чтобы с ними можно было играть, переставляя их местами. Искусство, как отмечал еще Аристотель, стремится не к правде, но к правдоподобию – перенося искусство в жизнь, пытаясь строить последнюю в соответствии с первым, мы не только предъявляем к жизни невозможные требования, но равным образом расплачиваемся и искусством. Романтизм – в первую очередь искусство действия, акта; для Гинзбург акт – всегда акт жизненный, искусство есть дело мысли.
Часть «блокадной прозы» Гинзбург была опубликована еще при ее жизни – в последней книге, ею подготовленной: «Человек за письменным столом» (1989). Гинзбург, прожившая в Ленинграде всю блокаду, продолжала вести свои записи – оставаясь все тем же наблюдателем: над собой и над людьми.
Вышедшая в этом году новая книга собирает вместе как ранее опубликованные, так и публикующиеся впервые записи блокадных лет и заметки, относящиеся к блокаде, написанные уже после. Главный текст, увидевший свет впервые – «Рассказ о жалости и жестокости» – текст потрясающей силы честности, свободы от иллюзий, делающих жизнь переносимой. Даже если забыть, что это рассказ о смерти матери. Гинзбург беспощадно точна в наблюдениях за матерью – и еще более жестока по отношению к себе: единственное делаемое ей снисхождение к себе – изменение пола и имени главного героя, изменение необходимое – дабы можно было вдохнуть, увидеть себя и пережить увиденное. Оттер, литературный двойник Гинзбург, возникший в 30-е годы, оказывается минимальным литературным приемом. Его и ее глазами (в записных книжках, которые она вела в те годы) мы размышляем не над блокадой – но над человеком: блокада лишь «пограничная ситуация» в терминологии экзистенциалистов, обнажающая, делающая прозрачным, несокрытым для нас наше бытие.

гинзбург 9 [большая картинка]
Выдающийся филолог Андрей Зорин, один из двух редакторов и составителей «блокадного» тома (вторым была Эмили ван Бискрик), в интервью, данном «Радио Свобода» в связи с выходом издания, говорит:
«Для меня Гинзбург, конечно, – фигура абсолютно первого ранга. Ее прозу можно любить или не любить, но невероятная монументальность замысла, фигуры, письма, абсолютная оригинальность почерка поражают воображение. В ходе работы над этой книгой самое поразительное, конечно, для меня было то, что все это было готово в 40-е годы. Новаторство этой прозы поражает даже на фоне Платонова и Зощенко».
Явно опираясь на собственный опыт, Гинзбург в 70-е годы писала:
«Психологические открытия, которые на данном этапе в законченной форме еще невозможны в устоявшихся, канонических жанрах, которые в них только пробиваются к свету, возможны уже в пограничных видах литературы – в письмах, дневниках, автобиографиях».
Дневников и автобиографий она не писала, письма не были для нее, как и для большинства современников, пространством психологических открытий. Но она нашла другие пограничные виды: записную книжку, «незаконченный рассказ» – нечто среднее между черновиком и дневником, избавляющее от «высокой эстетической организации» литературы вымысла и тем самым дающее возможность увидеть непредзаданное.
Лидия Гинзбург не станет фигурой первого плана – она не может предложить простых ответов, универсальных формул. Единственное, что она может дать, – техники жизни, техники осмысленного существования – и пример своей собственной жизни, прожитой без счастья, но в сознании и ответственности, без подлости и предательства, что делает ее уникальной на фоне эпохи.


Андрей Тесля,
доцент кафедры «Философия и
культурология» ТОГУ.

На снимках:

  • Лидия Гинзбург.
  • Записки блокадного человека.
  • Блокадный ленинград.
  • Филипп Кондратенко «Лидия Гинзбург», 2003 г.
  • Юрий Тынянов.
  • Анна Ахматова.
  • Владимир Маяковский.
  • Одна из последних фотографий Л.Я. Гинзбург.

Фотографии взяты
из Интернета

Фотографии