Журнал № 4 - 2012(11), рубрика: "Иные города и страны"

Перекрёсток

Османское прошлое в Стамбуле чувствуется едва ли не каждую минуту, и в то же время почти незаметно. О нём напоминают бесчисленные мечети, которые каждый султан и едва ли не каждый претендующий на известность в памяти потомков паша считали своим долгом построить, дворцы и масса сохранившихся османских особняков на берегах Босфора, да и само слово ottomanian, используемое для обозначения роскошного и избыточного – от кухни до парфюмерии.

Перекрёсток [большая картинка]

Но при этом Турция, не забывая об османском прошлом, отсчитывает свою историю с 1923 года, с момента провозглашения республики – события, до сих пор играющего (хотя в последнее десятилетие и в меньшей степени, с некоторым исламистским ренессансом) роль «обнулителя» всей предшествующей истории, уводящей в предысторию, к событиям «подлинного начала».

Переучреждение государства до сих пор играет свою роль – роль избавителя от исторического невроза, кошмара долгих столетий распада Османской империи, когда быть турком значило быть подданным разрушающегося государства, с вечным «уже нет», проникнутого чувством бесполезности, обречённости любого усилия, против которого выступают не люди, не отдельные события, не удача или неудача, а сам ход истории, когда любая победа, в конечном счёте, также обернётся поражением, новой непредвиденной утратой.

Перекрёсток1 [большая картинка]

Церковь Хора. Деталь потолочной росписи. «Ангел, сворачивающий в свиток Солнце и Луну» (из Откровения Иоанна Богослова)

***

Перекрёсток2 [большая картинка]

Айя-София. Послы св. равноапостольного кн. Владимира докладывали по возвращении, что уже не знали, созерцая богослужение в Святой Софии, где они – на земле или на небесах

***

Кемалистам удалось создать второстепенную страну с сильным национализмом, на обломках империи учредить нацию. Разумеется, разрыв не был полным. И теперь, чем дальше, тем сильнее присутствует стремление связать разорванную историю, возродить имперское прошлое, по крайней мере, актуализировать спящие символы и образы. Но эта империя, которую «припоминают» турецкие исламисты, уж никак не продолжение Османской, той, что существовала не только помимо наций (ещё не существовавших), поверх этносов, но во многом – в свой блистательный период – и поверх конфессий. Когда накануне падения Константинополя прозвучали знаменитые слова о предпочтительности тюрбана папской тиаре, они имели глубокий смысл: подчинение султану было отказом от собственного политического существования при сохранении всех других уровней. А выбор в пользу унии с Римом означал для константинопольцев отказ от собственной идентичности: перестать быть государством (к тому же давно находившимся в вассальной зависимости от султана) или перестать быть собой.

Османская империя была рыхлой, вроде бы плохо управляемой, с территориями, каждая из которых имела свой особый статус и собственный способ управления. Но всё это, что превратится в слабость с конца XVII столетия, до того, в период расширения, было её силой. Каждая провинция жила своей собственной жизнью (как и каждый квартал столицы), пользуясь роскошью почти не встречаться с центральной властью, появляющейся лишь в чрезвычайных случаях. Мир, в котором сосуществовали греки, армяне, болгары, сербы, турки, сирийцы и так далее. Турецкий флот, одерживающий победы в XVI веке, состоял почти целиком из греков и других прибрежных жителей, армия – в значительной части из славян, архитекторы – греки, армяне, итальянцы, перешедшие и не перешедшие в ислам.

Но чем слабее становилась империя, чем чаще она начинала терпеть поражения и утрачивать территории, тем меньше она могла позволить себе подобное разнообразие и в то же время не могла собрать себя в новое единство, работая уже на уровне индивидуальной принадлежности, а не членства общностей.

Перекрёсток3 [большая картинка]

Мечеть Нур Османие

***

Турецкая «национальная революция» 1918 – 1923 гг. (хотя следовало бы, наверное, писать без кавычек) приводит к переучреждению государства за счёт учреждения нации и одновременного к забвению прошлого, когда то, что положено забыть, важнее того, что надлежит помнить. Ведь для этой новой Турции – второстепенного государства на окраине Средиземноморья – необходима была и армянская резня 1915-го, и страшная война с греками (незамеченная большей частью мира, случившаяся на «задворках» мировой истории), и утверждение новой общности, которая одновременно переставала быть и частью традиционного суннитского мира, символизируя свой разрыв и с новой письменностью, и с концом халифата.

Перекрёсток4 [большая картинка]

Принцевы острова – район вилл и одновременно с древности место ссылки возможных претендентов на престол (в XX веке на них довелось после высылки из Союза жить Льву Троцкому, повторив судьбу византийских и османских принцев)

***

Впрочем, турецкий ислам всегда был особым феноменом – «либеральным», как можно было бы сказать, злоупотребляя термином, неким «минимальным исламом», не замечающим или максимально смягчающим всевозможные требования и запреты. Он и по сей день ощущается в Стамбуле не столько как религия, сколько как образ жизни – с практически пустыми мечетями, но громкими криками муэдзинов в записи, через мегафоны, криками, призванными скорее утвердить в своей «идентичности», придать колорита, в который верят сами. С чётками, которые держит в руке практически каждый взрослый мужчина «традиционной наружности». С практически полным отсутствием алкоголя и непомерным курением.

Турция предстаёт как перекрёсток: вроде бы никогда не имея своей собственной культуры, она создавала из заимствований, из чужих слов и знаков, зачастую плохо услышанных, своё – несуразное, на грани китча или просто являющееся таковым, но с такой настойчивостью и приверженностью созданному, что этот китч становился искусством. И сейчас на улочках и в султанских дворцах он окружает, не оставляя место ничему иному, что начинаешь различать его собственные стили и ценить диковатую красоту столь откровенной безвкусицы, утрирующей и искажающей то персидский, то французский, а то и японский мотив – всё, что угодно, всё, что приглянулось взгляду и было доведено до степени настойчиво бросающегося в глаза.

Перекрёсток5 [большая картинка]

Багдадский вокзал. Сюда прибывали пассажиры Багдадского экспресса, чтобы, переплыв через Босфор, дальше отправиться в Париж Восточным экспрессом

***

Местная культура предстаёт русскому взгляду как лишённая невроза (или как выглядящая здоровой на фоне русской), здесь я имею в виду в первую очередь культуру повседневности, помещения себя во время-пространство. Почти полное отсутствие в этой бытовой культуре оглядки на мнение окружающих, отсутствие озабоченности тем, как ты выглядишь в их глазах. То есть так сформулированное – явно ложно, но эта оглядка столь откровенна, что не переходит в болезненность.

Умение уживаться друг с другом – дело скрытое, а вот то, что на глазах – это умение уживаться с животными. Кошки и собаки в Стамбуле повсеместны, но здесь они никак не «домашние любимцы» или «питомцы», а полноправные обитатели города, свои, не боящиеся людей, ощущающие себя повсюду как в своём доме, как обычные жильцы, не требующие и не ожидающие к себе особого внимания. Они просто есть, живут здесь – в своём праве и с простой заботой о себе.

Перекрёсток6 [большая картинка]

Центральная трасса Стамбула по сей день во многом повторяет путь византийской Месы

***

Древний город, если он живой, прекрасен тем, что древность в нём не нечто обособленное, «музеефицированное», вынесенное и обозначенное специально в качестве «древности». Она в нём повсюду, является в тот момент, когда её вовсе не ожидаешь, как повседневность, реальность которой не требует особого удостоверения. В аркаде стены Феодосия может размещаться автомастерская, а нижний этаж нынешнего жилого дома явно демонстрирует следы поздневизантийской кладки, главная улица в целом по сей день повторяет маршрут византийской Месы, через Акведук Валента идёт проспект Ататюрка, а в воротах крепостных стен Феодосия теснятся грузовики на въезде в центр города. На базаре постройки 1470-х по сей день идёт оглушительный торг, а в стародавних хамамах по-прежнему проводят часы и отдаются в руки массажистов, за небольшой бакшиш способных сделать не «туристический», а настоящий массаж. Правда хамамов стало гораздо меньше за последние десятилетия: вместо прежних тысяч – лишь сотни. Даже места обитания «франков» не сильно переменились – и теперь это всё та же Галата, которая «почти как Европа», но спасает её от скуки второстепенной копии спасительное «почти»: неправильность копии вновь делает её оригиналом.

Перекрёсток7 [большая картинка]

Рыбные лавки в Кадикёе – азиатском районе современного Стамбула, стоящем на том месте, где в древности был Халкидон. О последнем есть предание, сохранённое Геродотом, что Дельфийский оракул назвал его «городом слепцов». Поскольку основан он был ранее Византия, первоначальные колонисты не разглядели всех преимуществ положения у Золотого Рога и поселились на противоположном берегу

***

Местная неповторимая красота – в сочетании быстроты и медлительности. Делать быстро – и созерцать. Торопливость, переходящая едва ли не в полную неподвижность, когда понимаешь, что делаешь ты что-то только для того, чтобы вернуться к точке покоя.

Влюблённость в город наступает с первого мгновения – с разворота самолёта над Мраморным морем – и до последнего взгляда на Золотой Рог, который действительно оказывается золотым в заходящем солнце. Впрочем, наверное, этот город можно также и ненавидеть или, по крайней мере, недолюбливать. За очень многое. За шум, за грязь, за толкотню, за постоянное смешение стилей. Но тут остаётся одно из двух: либо никогда не приезжать в него, либо научиться наслаждаться им, переняв умение местных жителей обретать покой на кромке дороги, расположившись на неустойчивом деревянном стульчике и потягивая неизменный чай, глядя сквозь суетящихся прохожих, пытающихся чудом не толкнуть созерцателя.

Стоя между двух континентов, Стамбул, Константинополь, Византий оказывается в точке «ненахождения», междумирья. Стоя на мысе, у которого заканчивается один континент и начинается другой, оказываешься за пределами истории, которая протекает сквозь город, оставляя на нём свои следы, но не поглощая его. Он не хранит историю, а живёт в ней, оказываясь ей чуждым. Это то место, в котором осознаешь необязательность истории, место, собирающее времена воедино.

Андрей Тесля.
Фото автора

Фотографии