Журнал № 4 - 2011(6), рубрика: "Иные города и страны"

Вена: необязательные заметки

Вена: необязательные заметки 2 [большая картинка]

Вена: необязательные заметки 8 [большая картинка]

У каждого старого города есть свое, своеобразное обаяние. Есть города, в которые влюбляешься сразу. Есть такие, в которых нужно некоторое время пожить, чтобы полюбить. А есть неуступчивые, трудные города, скрывающиеся от туристического взгляда, их красота и обаяние открываются почти исключительно местным жителям. Но любой старый город способен очаровать – пусть на самое краткое время – уже только своей стариной.

Вена: необязательные заметки 1 [большая картинка]

В стенах старого города

Старый город – не обязательно старый во времени. Нью-Йорку, например, уже почти четыреста лет, но подумать о нем как о старом городе практически невозможно. И, напротив, Вена свою историю в качестве крупного города отсчитывает с 1683 года, когда исчезла постоянная угроза турецкого завоевания, и город перестал быть передовой крепостью. Так что в определенном смысле она младше Нью-Йорка. Старый город – это город, несущий на себе следы собственной истории, сохраняющий свое прошлое, укоренённый в нем. Собственно, этим он и отличается от «музейных» городков, существующих «вовне»: ради туристов, наезжающих в них и восхищенно фотографирующих местных жителей, оказавшихся музейными смотрителями или экспонатами музея, которым стал город. Настоящий старый город существует сам по себе: приезжий попадает в пространство, живущее по собственным законам, и воспринимает себя как постороннего – чужака, которому может быть уютно или неуютно, нравится или не нравится в городе, куда его занесло или куда он целенаправленно стремился. Но он всегда ощущает, что за той частью реальности, что повернута к нему, находится большая и сложная, скрытая от его глаз, самостоятельная жизнь города, только принимающего путешественника, а не существующего ради него.
Кстати о путешествиях. В наши дни уже трудно представить себе настоящее путешествие, такое, каким оно было хотя бы лет 50 – 100 тому назад, не говоря уже о путешествиях минувших веков. Мир стал мал и очень знаком для «маленького человека»: путешественник стал туристом, из аристократа или авантюриста сделался «массовым человеком» среднего класса – и всюду на своем пути, там, где пролегают популярные и не очень туристические маршруты, он находит все ту же знакомую ему среду. Сейчас мы можем объездить почти весь мир, не встретившись с другой, отличной от нашей, жизнью: туристические маршруты заботливо оберегают нас от этого, путеводители пунктиром обозначают места пеших прогулок и отдельным перечнем указывают места, где бывать не следует, ранжируя последние в зависимости от того, с чем именно можно столкнуться в этих самых «нежелательных местах», служа тем самым (с тихой ухмылкой) удобным указателем от обратного – дабы турист мог найти «неправильное» место на свой собственный вкус. На туристических маршрутах стоит неизбежный Starbucks и столь же неизбежный McDonald's с парой-тройкой своих конкурентов-двойников, сопровождаемые ресторанчиками, обещающими «местную кухню» и «местные традиции» на более или менее правильном английском. И посреди всего этого воткнуты достопримечательности, top 10 DK, sightseeings путеводителей: храм, пагода, дворец или сад, то, что помечено на карте словами «must see». Они выдернуты из своего пространства, из своей истории и быта и помещены в стерильную среду «достопримечательностей», того, что помещают на открытки и что так пытаются сфотографировать туристы со всего мира, радуясь, если получится сделать «как на открытке» собственной мыльницей или зеркалкой. Турист – в отличие от путешественника – избавлен от необходимости погружения в местную жизнь. Он перемещается по нейтральному пространству, не имеющему другого значения, кроме времени, потребного на его преодоление, от одной достопримечательности к другой, послушно и без подсказок фотографируя то, что останется личной копией стандартного фотоальбома. Турист создает артефакт, подобный «товарам ручной работы», которыми в промышленных масштабах торгуют большие и малые магазинчики, или «оригинальным местным сувенирам», одинаковым в Нью-Йорке, Париже или в Вене, изготовленным в Китае, с заменой только названия того города, куда отправится очередная партия этих поделок. Турист избавлен от столкновения с незнакомым и непривычным – он покупает «местный колорит» тогда и так, когда и сколько этого пожелает. Мир стал доступнее и одновременно куда более сокрыт от постороннего, быстрого взгляда. Или, точнее, этот «быстрый взгляд», скользящий по поверхности, стал возможен. Ведь только недавно появился его обладатель, защищенный от столкновения с непривычными международными аэропортами, шатлами, всемирными сетями отелей, принимающих все виды кредитных карт и чеков. Маленький человек, вроде нас с вами, получил возможность совершить свое «путешествие».

Вена: необязательные заметки 5 [большая картинка]

Старый город прекрасен неуступчивостью к переменам. В новом городе не за что ухватиться – любое изменение, увлечение, мода сносит всё, что было до этого. В действительности это не так. Всегда остается что-то, всегда человек цепляется за камни, привычки, за неправильность, которая только и делает для него переносимой жизнь. Но в новых городах этих неправильностей, сложившихся сами собой, мало, и кажется, что каждая перемена начинает все заново. Город, укоренённый во времени, обрастает привычками, какими-то со стороны непонятными жестами, знаками, способами делать дела – подобно тому, как старые друзья обзаводятся своими ритуалами. Естественная неправильность – то, что отличает старый город и делает его живым. Собственно, единственные живые города – старые, те, в которых жили и умерли многие поколения людей, обжившие это место и, что еще важнее, веками хоронившие здесь своих покойников, передающие быт, уклад, дома и вещи из поколения в поколение. Это город, существующий не «здесь и сейчас», не ради данного момента. Он был задолго до тебя и будет своим для твоих детей и детей их детей.
Вена: необязательные заметки 10 [большая картинка]

Своя Вена

Та Вена, в которую едут туристы со всего мира, – очень маленький городок: неторопливо прогуливаясь, его можно пересечь за полчаса, а если идти по Рингу, обходя Вену по окружности, то путь займет – если вы правильный турист и заглядываетесь на здания, обходите их со всех сторон и считаете нужным запечатлеть себя у Афины перед Австрийским парламентом – чуть более полутора часов.
Как и почти все старые европейские города с одним центром, у Вены – радиальная структура. Так что как бы вы ни бродили по старому городу, в результате почти неизбежно выйдете либо к Святому Стефану, либо к Хофбургу, либо на набережную Дунайского канала. Не знаю, как воспринимают это жители Ярославля или Владимира, но хабаровчанина, москвича или питерца такая компактность изумляет: только обжившись и походив по обычным европейским городам, начинаешь привыкать к их миниатюрности.
Каждый из нас едет со своими ожиданиями и представлениями. Для меня, например, Вена – это Вена Габсбургов, Вена Моцарта и Вена Фрейда, Вена «рубежа веков», fin de siècle. В первую очередь, разумеется, последнее: Гофмансталь и Рихард Штраус, Музиль и Рот, Брукнер и Малер. И в том же городе случился «Венский кружок» и начиналась, не очень задавшись, карьера Карла Поппера. Казалось, что каждая из этих историй требует своего места: улочки, по которым ходил, а затем, когда дела относительно наладились, ездил к своим пациентам Фрейд, еще будучи практикующим терапевтом, находились в ином пространстве, чем места прогулок Музиля или кафе, в которых сидели и спорили Карнап со Шликом.
В Вене спрессовалась настолько большая и богатая история, что непроизвольно проецируешь плотность прошлого в пространство города. В результате первое впечатление, производимое Веной: она не просто мала, а невероятно мала – в масштабе своей истории.

Вена: необязательные заметки 7 [большая картинка]

Вена: необязательные заметки 6 [большая картинка]

Лики города

Вена близка нам – как и сами обломки владений Габсбургов близки тому конгломерату, что возник на месте империи Романовых и их противников-преемников. Хотя одно ключевое отличие имеет смысл проговорить: Вена, в отличие от Петербурга, оказалась столицей без империи, имперским городом в федеративной Австрии, европейской столицей, за пределами которой почти и заканчивается управляемое ею государство. Распад Австро-Венгрии после Первой мировой войны оказался для Вены катастрофой – огромный по меркам того времени мегаполис, финансовый и интеллектуальный центр, оказался без периферии, утратив смысл своего существования. Отчасти Вена не оправилась от этой катастрофы до сих пор – и сейчас, например, ее население меньше, чем оно было в 1918 году, по сей день город живет воспоминаниями об эпохе Габсбургов, а в местных храмах висят портреты последнего императора – Карла I, украшенные наподобие икон, перед которыми горят свечи, а желающим раздают напечатанные тексты молитв к этому неканонизированному святому. Последние два десятилетия сильно оживили Вену – с концом Варшавского блока австрийцы смогли воспользоваться старыми, еще имперскими, связями и первыми прийти в страны, ранее бывшие габсбургскими владениями. Империя, из которой почти все народы хотели вырваться (за исключением евреев, самых верных подданных австрийских императоров), стала теперь светлым воспоминанием, локальной версией «золотого века», где фигура Хроноса удачно замещается Францем-Иосифом.
Большой город, потерявший смысл своего существования, попадает в состояние неуверенности и растерянности, отражающееся в его архитектурном стиле. Перестав быть имперской столицей и став столицей маленького государства, заброшенного на окраину Центральной Европы, став из центра пусть и периферийной империи периферией чего-то, к тому же не очень внятно определенного, Вена попыталась в 1960-х – 70-х гг. избавиться от провинциальности за счет возведения «современных» зданий в самом историческом центре города. В результате прямо у собора св. Стефана и на Дунайском канале выросли знакомые нам здания из стали и бетона, в стиле, у нас привычно связывающимся с «брежневской» архитектурой и выглядящие в Вене ничуть не привлекательнее какого-нибудь дома культуры в Братске или Череповце. Мало что так демонстрирует провинциальность, чем желание выглядеть по-столичному, стремление к восприятию форм, сейчас считающихся современными, ради них самих – без попытки встроить это в уже существующее, сочетать со сложившейся собственной атмосферой. Провинциальность здесь в том, что собственное считается не имеющим никакой ценности – всякое подобие чужому уже есть благо само по себе, всякое изменение по направлению к «самому современному сейчас» приветствуется.
Вена, правда, оказалась слишком большим и старым городом, чтобы подобный ответ был единственным. Два других – город-посредник и город-праздник. Место встречи Запада и Востока, нейтральная площадка между двумя враждующими блоками, страна, официально зафиксировавшая свой нейтралитет в конституции 1955 г. Пространство свободы – в первую очередь свободы от напряженности, от большой политики, от идеологии. И за счет этого Вена смогла стать важной политической площадкой – от так называемых народной дипломатии и конгрессов молодежи вплоть до «встреч в верхах», от Хрущева с Кеннеди до Горбачева с Рейганом и местом базирования всевозможных международных организаций во главе с МАГАТЭ и ОПЭК.

Вена: необязательные заметки 9 [большая картинка]


С этой внеидеологичностью хорошо сочетался возникший в эпоху «просперити» XIX века и возрожденный во второй половине XX образ «веселой Вены» с неизбежными вальсами Штрауса и бесконечными помпезными и потрясающе вкусными кофейнями с монументальными кельнерами – искусство «прекрасной жизни». «Вечно танцующая Вена» сплелась в единый образ с пикантными образами венского модерна: эротикой Климта и всем Сецессионом, поэтикой Гофмансталя и толпы его подражателей и ниспровергателей, Фрейдом и его учениками, служащими все вместе лучшим подтверждением «эдипова комплекса». Вена создала самый сильный и устойчивый образ divine decadance – когда отцветание и слабость воли, эстетика сладкой смерти оказываются столь прекрасны, что противостоять им нет никакой возможности, а декаданс настолько притягателен, что чуждость подобному мироощущению самими непричастными переживается как лишенность. Атмосфера декаданса в Вене убедительна от того, что ее культивирование, исторические реминисценции лишь подхватывают и раскрывают то, чем живет город – кризис стал повседневностью, город научился в нем жить и обратил его тем самым в новую норму.
Вена сумела ухватить почти растраченный за бурную и тяжелую первую половину XX века образ «города музыкантов» и возродить его, несмотря на то что уже более столетия как выбыла из числа музыкальных столиц мира. Для туристов она сумела представить себя пространством музыки – во главе с ее верховным божеством, Моцартом. Моцарту, разумеется, была уготована предсказуемая туристическая судьба – быть сведенным до «Турецкого марша», «Маленькой ночной серенады» и увертюры к «Волшебной флейте», кем-то, отличить которого от Штрауса позволяет только отсутствие конфет с именем последнего (и одновременным наличием конфет «Гайдн», позволяющих установить музыкальное преемство Моцарта). «Веселый Моцарт», подобно «Веселому Гоголю» с одноименного бульвара, вытеснил «Грустного» в маленькие дворики. Впрочем, гениальность музыки Моцарта можно доказать и подобным образом: даже безумное тиражирование не убивает ее – подобно тому как бесконечные репродукции не могут уничтожить подлинный шедевр, всегда оказывающийся иным, радикально несхожим со своими копиями.
Вена: необязательные заметки 4 [большая картинка]

Вена: необязательные заметки 3 [большая картинка]

Точки на карте

Рассказ о достопримечательностях сам по себе необязателен – их более или менее детальный перечень можно найти в любом путеводителе. Потому пытаюсь рассказать не столько о них, сколько о своих впечатлениях, ведь любой рассказ туриста эгоцентричен – важно не то, что он видел в другом городе, а то, какими глазами он это увидел.
Святой Стефан и Хофбург. Едва ли не каждый старый европейский город имеет одну обязательную достопримечательность – старый кафедральный собор романского, готического (или, если не повезло с историей или местная ратуша была излишне деятельная и пыталась соответствовать «духу времени» – то ренессансного или барочного) стиля. Собор св. Стефана хорошо соответствует облику и истории Вены – прочно, основательно, не особенно изящно, но вполне монументально. Исполинские врата и Языческие башни по сей день, несмотря на перестройки, явственно свидетельствуют о своем романском происхождении, тогда как острая южная башня напоминает о долгой готике в северных землях.
Совсем неподалеку начинается хаотичный комплекс Хофбурга – пожалуй, наиболее «живой» в силу своей неправильности памятник империи Габсбургов. Неуступчивость переменам заметна даже в последней части дворца, построенной уже на закате правления Франца-Иосифа: оба его фасада заботливо укрыты от Ринга, а просящуюся перспективу на здание парламента скрывает парк (императорская власть до последнего момента отказывалась признавать себя не единственным источником власти).
Капуцинер. Обмельчание империи, уход «большого стиля» доступны нам как эстетический опыт в усыпальнице Габсбургов – крипте церкви Капуцинов, расположившейся на полпути от Хофбурга к кафедральному собору св. Стефана. Позднеренессансные гробницы Матвея и Фердинанда III сменяются барочной эстетикой смерти (поздним венским переживанием макабра времен «осени средневековья»), чтобы потом, через пышное погребальное ложе Марии Терезии с супругом, чей апофеоз выглядит странным смешением будуара и трона, и высокий классицизм йозефинской эпохи перейти к пышной и пустой монументальности поздней империи, через богатые надгробия и обширные мемориальные залы, сменяющие тесноту прежних погребений.
Аналогию этому можно найти в Хофбурге. Большое и сложное здание дворца, складывавшееся на протяжении столетий, когда каждый владелец считал своим долгом что-то пристроить или перестроить, внешне не производит особенного впечатления, упрятанное между улочек старого города. Монументальное же здание дворца, двумя фасадами выходящее на площади, ведущие с Ринга, было построено уже при Франце-Иосифе и завершено в 1912 году, оказавшись своеобразным надгробным монументом империи. Слабея, империя пытается компенсировать свой упадок внешним величием, а поскольку имитировать силу убедительным образом – сложно, то и репрезентация власти последних Габсбургов все более похожа на архитектурные фантазии разбогатевших буржуа: австрийский генеральный штаб украшает себя несуразным орлом на сверхутяжеленном фасаде, ближайшим аналогом которому будет уже не функциональная или репрезентационная архитектура больших империй, а фонтан Треви.
Карлскирхе. Бельведер. Шёнбрун. Про Вену говорят, что она солнечный город. Видимо, это так, раз хор очевидцев подтверждает это с редким единодушием. Но нам не повезло: почти все время, что мы провели в городе, дождь либо шел, либо собирался, а в оставшееся исключение солнце дополнялось холодным и резким ветром, временами налетавшим порывами. Я так и не смог понять, откуда там такой ветер. Единственное возникшее предположение возложило вину на Альпы. Обсуждение венской погоды здесь не лишнее, поскольку вещи мы брали в Вену исходя из ее репутации – в итоге промокшие ноги были постоянным спутником нашего приезда. Впрочем, «упертого» туриста мало что может испугать – и мы бродили по Вене и в дождь, распугивавший толпы менее решительных визитеров и превращавших центр Вены в довольно пустынное место.
Небольшое прояснение, вселившее в нас иллюзию прочного улучшения погоды, стало поводом, чтобы отправиться осматривать Карлскирхе – церковь, воздвигнутую в 1713-1737 гг. по обету за избавление от чумы. Она посвящена Карлу Боромео, считающемуся защитником от чумы, естественно ставшим популярным святым в последний «чумной век» европейской истории – на рубеже XVII и XVIII веков. Из сильных впечатлений – устроенный после масштабной реставрации церкви «аттракцион»: к неснятым купольным лесам можно подняться на лифте и рассмотреть роспись купола вблизи. Сколько ни читай про искажения изображения, про особенности росписей – наблюдение этого живописного чуда вблизи, после того как рассматривал его снизу, на расстоянии 60 метров, и затем вновь сравнивая свои впечатления, – ощущение незабываемое!
Скульптурное оформление алтаря вдохновлялось Бернини, к сожалению, не слишком удачно: Боромео прочно сидит на облаке, выглядящем плотно набитым тюфяком. Хотя по замыслу скульптора это должно было выглядеть как вознесение святого с эффектом невесомости – в соревновании с римским шедевром Бернини, «Экстазом св. Терезы».
Неподалеку от Карлскирхе – знаменитый Бельведер, верхний и нижний дворцы и заключенный между ними прекрасный изящный парк, построенные для принца Евгения Савойского, с сюрреалистическими сфинксами. Впрочем, империя всегда предпочитает могущество изяществу, прибежищу частного, необязательного ума – и казарменный фасад Шёнбруна, дворца, единственным «достоинством» которого является размер (и Фрейд подмигивает, прогуливаясь по дворцовому саду), воплощает унылую попытку соревноваться с Версалем без денег, отсутствие которых не удается компенсировать вкусом.


Андрей Тесля

На снимках:

  • Вена - мир незнакомый и прекрасный
  • Венская ратуша на  Рингштрасе
  • Карлскирхе
  • Сфинкс в нижнем парке Бельведера принца Евгения Савойского
  • Фонтан Хофбурга
  • Склеп Франца-Иосифа в Капуцинер
  • Деталь саркофага императора Карла VI
  • Внутренний двор дворца Хофбург
  • Вена. Вид с южной башни собора св. Стефана
  • Бельведер. Нижний парк

Фото автора

Фотографии